Вечер пятый. Семь стихотворений Владимира Высоцкого.
Почему семь?
А почему бы и нет? “Семь” — семь дней в неделе, “Семеро смелых”, “Великолепная семерка”, “Семь самураев”, “Семь невест ефрейтора Збруева”, “На семи ветрах”, у семи нянек… и даже “Семь-сорок”, в общем, число семь нравится не мне одному!
Во-вторых, считая каждое стихотворение по пять минут, получим “пятью семь тридцать пять”, а надо ведь еще и поговорить! Вот и получается, чтобы уложиться в один час, приходится ограничиться семью (ну, семь с половиной!) стихотворениями.
Начнем мы, пожалуй, со стихотворения “Памятник”, проблема памятника волновала многих поэтов и, говоря откровенно, они побаивались своих памятников:
… На кой мне черт, что я поэт!
И без меня в достатке дряни…
Пускай я сдохну, только — нет,
Не ставьте памятник в Рязани…
(С. Есенин)
…Мне бы памятник положено при жизни…
Заложили динамита — ну-ка дзынь!
Ненавижу всяческую мертвечину.
Обожаю всяческую жизнь!
(В. Маяковский)
И лишь один Александр Сергеевич просто и скромно сказал:
…Я памятник себе воздвиг НЕРУКОТВОРНЫЙ… Вот в этом слове все и дело, памятник должен быть нерукотворный. Итак:
“Я при жизни был стройным и рослым,
Не пугался ни слова, ни пули
И в привычные рамки не лез,
Но с тех пор, как я числюсь усопшим,
Охромили меня и согнули,
К постаменту прибив «Ахиллес».
Не стряхнуть мне гранитного мяса
И не вытащить из постамента
Ахиллесову эту пяту,
И железные ребра каркаса
Насмерть схвачены слоем цемента-
Только судорога по хребту.
Я хвалился косою саженью-
-Нате, смерьте!-
Но не знал, что подвергнусь суженью
После смерти.
И в привычные рамки я всажен –
На спор вбили,
И косую неровную сажень
Распрямили.
И с меня, когда взял я и умер,
Живо маску посмертную сняли
Расторопные члены семьи.
И не знаю, кто их надоумил,
Только с гипса вчистую стесали
Азиатские скулы мои.
Мне такое не мнилось, не снилось,
Я считал, это мне не грозило,
Что я стану всех мертвых мертвей,
Но поверхность у слепка лоснилась
И могильной тоскою сквозило
От беззубой улыбки моей.
Я при жизни не клал, тем кто хищный,
В пасти палец.
Подступавшие с меркой обычной
Опасались.
Но по снятии маски посмертной,
Здесь же, в ванной,
Гробовщик подошел ко мне с меркой
Деревянной.
А потом по прошествии года,
Как венец моего исправленья,
Крепко сбитый литой монумент
При огромном стеченье народа
Открывали под бодрое пенье,
Под мое, с намагниченных лент.
Тишина надо мной раскололась,
Из динамиков сыпались звуки,
С крыш ударил направленный свет,
Мой отчаяньем сорванный голос
Современные средства науки
Превратили в приятный фальцет.
Саван сдернули: -Как я обужен!
Ну-ка смерьте!
Неужели таким я вам нужен
После смерти?
…………………………”
Я не случайно упомянул имя Маяковского. Лет десять тому назад свой рассказ о Маяковском в
“Русском клубе” я начал словами:-“Король умер, не оставив наследников!” По степени “обнаженности нерва” рядом с ним я могу поставить только Высоцкого, который тоже ощущал это духовное родство:
“…При цифре тридцать семь
С меня слетает хмель.
Вот и сейчас, как холодом подуло.
Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль
И Маяковский лег виском на дуло…”
Владимира Высоцкого при всем желании трудно назвать “рослым и стройным”, хотя во всем остальном он был, что называется — при здоровье. Думая о стихотворении “Памятник”, я представляю себе примерно такую картину: вот стоит Высоцкий перед памятником Маяковскому, размышляя о своем рослом и стройном тезке и незаметно переходит к самому себе. Что же, это правильно, что бы ни писал поэт, в конечном счете, он пишет о самом себе
Их, Маяковского и Высоцкого сближает многое. Оба они напрямую разговаривали с богом:
“…Если правда, что есть ты, боже,..
Если звезд ковер тобой вышит,
И этой боли ежедневно множимой
Тобой ниспослана , господи, пытка,
Судейскую цепь надень,
Жди моего визита!
Я аккуратный, не замедлю ни на день…
Слушай, всевышний инквизитор!”
В. Маяковский
“…Мы успели… B гости к богу не бывает опозданий.
Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?”
В. Высоцкий
Один мой друг в этом месте мне возразил: -“Упоминать Имя — еще не значит разговаривать!” Но, кто знает…?
И тот и другой прожили недолго 37 и 42, оба были в самой гуще жизни, оба люди публичные. И тому и другому памятники ставили совсем не за то, за что они заслуживали. Маяковскому — поэту страшной лирической силы — памятники ставили за “Стихи о советском паспорте”, а Высоцкому….
Кстати, о посмертных масках. Они таки существуют, я их видел — и Есенина, и Маяковского, и Высоцкого.
Высоцкий, как большинство творческих личностей, многогранен. Он, несомненно, был великим шансонье. Культ Высоцкого сравним только с культом Элвиса Пресли для американцев, за подштанники которого, кое-кто готов платить тысячи долларов. В России до этого не дошло, может потому, что подштанники не сохранились, но по числу памятников (только в Москве их четыре, а есть еще даже в Черногории, есть барельеф в Чикаго, не говоря уже о других городах России) и улиц, названных в честь Высоцкого (есть даже улица в Софии и в германском Эберсвальде) Высоцкий, пожалуй превзошел Маяковского. Мемориальным доскам, начиная с доски на родильном доме, вообще несть числа. Популярность Высоцкого стала такова, что впору в Энциклопедии писать примерно так: “Брежнев — мелкий политический деятель, живший в эпоху Высоцкого”.
При этом приходится признать, что такая огромная популярность в значительной мере обязана всего лишь одной стороне творчества Высоцкого.
Известно, что Российские суды в год выносят около миллиона обвинительных приговоров, а значит десятки миллионов россиян прошли через тюрьмы и лагеря и заговорили “по фене”. Но сам блатняк ничего придумать не в состоянии — пока не скажет поэт, “улица корчится безъязыкая, ей нечем кричать и разговаривать (Маяковский)”. И вот вдруг появился поэт, который заговорил на понятном для улицы языке, а интеллигенция, тоже уставшая от официозного языка, с готовностью подхватила эту игру. Записи Высоцкого зазвучали изо всех окон.
Я не хочу сказать, что это плохо. В свое время я сам с удовольствием орал эти песни. Но это всего лишь одна, и, поверьте, не главная часть творчества Высоцкого.
В этой связи Высоцкого часто сравнивают с Есениным. Но Есенин, мальчик из глубоко религиозной семьи, изо всех сил “выпрыгивал из штанов”, чтобы КАЗАТЬСЯ хулиганом. Высоцкий же был хулиганом природным, он говорил на языке своего детства, своей улицы. Нам, повзрослевшим сразу после войны, а Высоцкий всего на год моложе меня, приходилось расходовать силы на то, чтобы НЕ БЫТЬ хулиганами.
Высоцкий — и стихи о войне. Это особая тема для разговора, но не сегодня!
Сегодня я хочу поговорить о нем, как о поэте, одна песня которого изменила лицо страны. И эту часть рассказа я хочу назвать “Охота на волков”. Со школьных лет мы помним, что “песня и стих — это бомба и знамя” (Маяковский). В горах движение маленького камешка может явиться началом горной лавины. Не надо много сил, чтобы нажать на спусковой крючок, а высвободится энергия огромная! Но сначала вот что:
“На границе с Турцией или с Пакистаном
Полоса нейтральная, справа, где кусты,
И наши пограничники с нашим капитаном,
А на ихней стороне ихние посты.
А на нейтральной полосе цветы
Необычайной красоты.
Капитанова невеста жить решила вместе,
Прикатила, говорит — милый, -то да се…
Надо ж хоть букет цветов подарить невесте,
Что за свадьба без цветов, пьянка ,вот и все…
А на нейтральной полосе цветы
Необычайной красоты.
А к ихнему начальничку, точно по повестке,
Тоже баба подкатила, накатила блажь,
Тоже “милый» говорит, только по-турецки.
Свадьба будет, говорит. Свадьба, и шабаш!
А на нейтральной полосе цветы
Необычайной красоты.
Наши пограничники, храбрые ребята,
Трое вызвались идти, а с ними капитан.
Если б знать они могли, что эти азиаты
Порешили в эту ночь вдарить по цветам!
А на нейтральной полосе цветы
Необычайной красоты.
Пьян от запаха цветов капитан мертвецки.
Ну а ихний капитан тоже в доску пьян.
Повалился он в кусты, охнул по-турецки,
И по-русски крикнув -“мать”- рухнул капитан…
Спит капитан и ему снится,
Что открыта граница,
Как ворота в Кремле…
Ему и на фиг не нужна была чужая заграница,
Он пройтись захотел
По нейтральной земле.
Почему же нельзя?
Ведь она же ничья,
Ведь она ж нейтральная?
А на нейтральной полосе цветы
Необычайной красоты.”
Вот он самый главный вопрос: -“Почему же нельзя?” А через несколько лет Высоцкий написал снова об этом, но уже гораздо жестче. Я прекрасно помню, как я впервые услыхал эту песню. Это было в 1972 году на крымском пляже, у соседней семьи играл магнитофон, песня была, как ожог:
“Рвусь из сил и из всех сухожилий,
Но сегодня опять, как вчера,
Обложили меня, обложили,
Гонят весело на номера.
Из-за елей хлопочут двустволки,
Там охотники прячутся в тень,
На снегу кувыркаются волки,
Превратившись в живую мишень.
Идет охота на волков, идет охота
На серых хищников, матерых и щенков,
Кричат загонщики и лают псы до рвоты,
Кровь на снегу и пятна алые флажков.
Не на равных играют с волками Егеря — но не дрогнет рука.
Оградив нам свободу флажками,
Бьют уверенно, наверняка.
Волк не может нарушить традиций,
Ведь когда-то, слепые щенки –
Мы, волчата, сосали волчицу
И всосали — нельзя за флажки!
Наши ноги и челюсти быстры.
Отчего же , вожак, дай ответ
Мы затравленно мчимся на выстрел
И не пробуем через запрет?
Волк не может, не должен иначе…
Вот кончается время мое.
Тот, которому я предназначен,
Улыбнулся и поднял ружье.
Я из ПО-ВИНОВЕНИЯ вышел!
За флажки! Жажда жизни сильней!
Только сзади я радостно слышал
Удивленные крики людей.
Рвусь из сил и из всех сухожилий…
Но сегодня не так, как вчера.
Обложили меня, обложили,
Но остались ни с чем егеря.
Идет охота на волков, идет охота…”
Вот тогда многие впервые спросили себя: -А почему, собственно, нельзя “за флажки”? Вот вы, моя аудитория, вы — ушедшие за флажки, вы можете не помнить, что послужило тем
“спусковым крючком”, вы, может быть, никогда не слышали этой песни Высоцкого, но…
А сам поэт прекрасно понял, что он сотворил:
“Прошла пора вступлений и прелюдий,
Все хорошо, не вру, без дураков –
Меня зовут к себе большие люди,
Чтоб я им пел “Охоту на волков”
Быть может, запись слышал из окон,
А может быть с детьми “ухи не сваришь”,
Не знаю, но купил магнитофон
Один весьма ответственный товарищ.
И вечером в обыденной беседе
В кругу семьи, где свет торшера тускл,
Негромко, чтоб не слышали соседи,
Он взял да и нажал на кнопку Пуск.
Не разобрав в конце последних слов – –
прескверный дубль достали на работе –
Прослушал он “Охоту на волков”
И кое-что еще на обороте.
И все дослушав до последней ноты
И разозлясь, что слов последних нет,
Он поднял трубку:-Автора “Охоты”
Ко мне с утра назавтра в кабинет!
Я не хлебнул для храбрости винца
И подавляя частую икоту
С порога от начала до конца
Я проорал ту самую “Охоту”.
Его просили дети, безусловно,
Чтобы была улыбка на лице,
И он меня прослушал благосклонно,
И даже аплодировал в конце.
И о стакан бутылкою звеня,
Какую он извлек из книжной полки,
Вдруг выпалил: — Да это ж про меня!
Про всех, про нас! Какие к черту волки!
Ой, что-то будет, непременно будет!
Уже три года — в день по пять звонков:
Меня зовут к себе большие люди
И я пою “Охоту на волков”.”
Вот в этом все и дело! Отчего нельзя за флажки? — Это стало вопросом и больших, и маленьких, молодых и стареньких, руководящих и руководимых, а когда идея овладевает массами, она становится материальной силой. Так нас учил К. Маркс (или Ленин?). Песня стала начальной точкой отсчета, часовой механизм затикал. Оставалось только ждать, когда бомба взорвется. Каким-то звериным чутьем Высоцкий это почувствовал: “Ой, что-то будет, непременно будет!”
Но когда? Вот этого поэт предсказать не в силах. Пройдет еще лет пятнадцать, когда Виктор Цой будет петь “Мы ждем перемен!”, а пока? Пока рождается отчаяние и новое стихотворение “Охота на волков с вертолета”:
“…..Мы поджали хвосты и убрали клыки.
Даже тот, даже тот, кто нырял под флажки,
Чуял волчии ямы подушками лап,
Тот, кого даже пуля догнать не смогла б,
Он от страха взопрел и прилег, и ослаб….
…Чтобы жизнь улыбалась волкам — не видал,
Зря мы ценим ее, однолюбы.
Вот у смерти красивый, широкий оскал
И здоровые крепкие зубы…
….Мы ползли, по собачьи хвосты подобрав,
К небесам изумленные морды задрав.
Или с неба возмездье на нас пролилось?
Или свету конец — и в мозгах перекос,
Только били нас в рост из железных стрекоз..
… Я живу, но теперь окружают меня
Звери, волчьих не знавшие кличей.
Это псы, отдаленная наша родня,
Раньше мы их считали добычей.
Улыбаюсь я волчьей ухмылкой врагу,
Обнажаю кривые осколки,
Но на ТА-ТУИРОВАННОМ кровью снегу
Тает роспись: -Мы больше не волки!”
И только в 1987 году, через семь лет после смерти Высоцкого, другой поэт, Борис Гребенщиков, напишет:
“…Мы сражаемся семьдесят лет,
Нас учили, что жизнь — это бой,
Но по новым данным разведки
Мы воюем сами с собой!”
Вот только тогда я пойму: -Вот оно! Пришло то, чего ждал Высоцкий!
Среди его памятников есть разные: Высоцкий с Мариной, без Марины, с гитарой, без гитары. А есть несколько — Высоцкий в роли майора Жеглова.
У него, у Высоцкого, а не у Жеглова, был особый способ готовиться к своим ролям в театре и в кино. Ведь в первую очередь он был поэт и готовясь к очередной роли, он писал десятки стихов, большинство из которых в окончательный вариант так и не попадали. В одной из наших встреч я уже читал вам “Мой Гамлет!» Высоцкого. А вот, например, готовится к съемке фильм “Стрелы Робин Гуда”. Послушайте, там только первые строчки, так сказать, для маскировки, а потом снова про нас:
“Средь оплывших свечей и вечерних молитв,
Средь военных трофеев и мирных костров
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Цепенея от детских своих катастроф.
Детям вечно досаден
Их возраст и быт-
И дрались мы до ссадин,
До смертельных обид.
Но одежды латали
Нам матери в срок,
А мы книжки глотали,
Пьянея от строк.
Липли волосы нам на вспотевшие лбы,
И под ложечкой сладко щемило от фраз,
И кружил наши головы запах борьбы,
Со страниц пожелтелых слетая на нас
И хотели постичь-
Мы, не знавшие войн,
За воинственный клич
Принимавшие вой,-
Тайну слова “приказ”,
Назначенье границ,
Смысл атаки и лязг
Боевых колесниц.
А в кипящих котлах прежних боен и смут
Столько пищи для маленьких наших мозгов!
Мы на роли предателей, трусов, иуд
В детских играх своих назначали врагов.
И злодея следам
Не давали остыть,
И прекраснейших дам
Обещали любить.
И друзей успокоив,
И ближних любя,
Мы на роли героев
Вводили себя.
Только в грезы нельзя навсегда убежать,
Краток срок у забав — столько боли вокруг!
Попытайся ладони у мертвых разжать
И оружье принять из натруженных рук.
Испытай, завладев
Еще теплым мечом
И доспехи надев, –
Что почем, что почем!
Испытай, кто ты-трус
Иль избранник судьбы
И попробуй на вкус
Настоящей борьбы.
И когда рядом рухнет израненный друг
И от первой потери завоешь скорбя,
И когда ты без кожи останешься вдруг
От того, что убили — его, не тебя,-
Ты поймешь, что узнал,
Отличил, отыскал
По оскалу забрал –
Это смерти оскал!-
Ложь и зло,- погляди,
Как их лица грубы,
И всегда позади –
Воронье и гробы!
Если путь прорубая отцовским мечом
Ты соленые слезы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал что почем,-
Значит нужные книжки ты в детстве читал…”
Хорошие стихи? Мне они тоже нравятся. Но я думаю еще и вот о чем: страна, в которой каждый мальчишка считает себя Робин Гудом, такая страна не погибнет, но и не будет счастлива никогда. А если число повзрослевших Робин Гудов (Л. Гумилев называл их пассионариями, их можно называть и большевиками — для меня это слово не ругательное, для меня и корнет Оболенский, и матрос Железняк, и батька Махно, для меня они все большевики, т.е. люди, которые видя несправедливость, хватаются сразу за ружье), так вот, если число Робин Гудов превосходит некоторую критическую массу, такая страна просто взрывается. Вот не так давно в России пара престарелых Робин Гудов решили взорвать Чубайса, а двенадцать других Робин Гудов, присяжные заседатели, оправдали их… Нет, не то, что до счастья, а и просто до нормальной жизни в этой стране еще очень далеко!
Но вернемся к тому, что Владимир Высоцкий был поэтом. Вам странно, что я это так часто повторяю? А дело в том, что при своей жизни Высоцкий увидел напечатанным единственное свое стихотворение. То, что мы читаем сейчас, это записи с магнитофонных лент, это сделанные друзьями попытки привести в порядок его записи и неизвестно, как бы это все выглядело, если бы он сам готовил свои стихи к печати.
У меня из памяти не выходит один из эпизодов, рассказанный Эльдаром Рязановым. Узнав, что тот собирается снимать фильм о Сирано де Бержераке, Высоцкий пришел к нему проситься на роль. А Рязанов ему ответил, что он бы хотел, чтобы в этой роли снимался ПОЭТ, и поэтому он уже пригласил на роль Евгения Евтушенко. И, проглотив обиду, Высоцкий сказал -“Ну, вообще-то, я тоже пишу…”
“Штормит весь вечер, а пока
Заплаты пенные латают
Разорванные швы песка,
Я наблюдаю свысока,
Как волны головы ломают.
Я им сочувствую слегка,
Погибшим, но — издалека.
Я слышу хрип и смертный стон,
И ярость, что не уцелели.
Еще бы! Взять такой разгон,
Набраться сил, пробить заслон-
И голову сложить у цели!
А ветер снова в гребни бьет
И гривы пенные ерошит.
Волна барьера не возьмет –
Ей кто-то ноги подсечет
И рухнет взмыленная лошадь.
Придет и мой черед вослед…
Мне дуют в спину, гонят к краю…,
В душе предчувствие, как бред,
Что надломлю себе хребет
И тоже голову сломаю.
Мне посочувствуют слегка,
Погибшему, — издалека!
Так многие сидят в веках
На берегах и наблюдают
Внимательно и зорко, как
Другие рядом на камнях
Хребты и головы ломают.
Они сочувствуют слегка,
Погибшим, но — издалека.”
Большой поэт отличается от просто человека, пишущего стихи тем, что большой поэт вносит нечто новое в стихотворный размер, в способы рифмовки, либо открывает новый жанр поэзии. Что можно в этой связи сказать о поэзии Высоцкого?
Он первооткрыватель так называемых “песен тревоги”. Это- когда не следует искать смысловых связей между строками, они частично или даже полностью могут отсутствовать, но при чтении возникает нужное настроение. Например:
“…Даже в дозоре
Можно не встретить врага.
Это не горе,
Если болит нога.
Петли дверные
Многим скрипят, многим поют:
Кто вы такие?
Вас здесь не ждут!.”.
О структуре стиха: в стихосложении существует такое понятие — цезура. Это то место в строке, где при чтении следует сделать паузу, чтобы набрать воздух, иначе захлебнешься собственной слюной. Место цезуры во многом определяет ритм стиха. Так вот, в стихах Высоцкого цезуре разрешается находиться в середине слова, вот два уже известных вам примера: .”..Но на та-туированном кровью снегу…”,
“…Я из по-виновения вышел!…”
Строки чаще всего рифмуются через одну:
…Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя,
То как зверь она завоет,
То заплачет, как дитя..
Или две соседние и — через две:
Мороз и солнце, день чудесный!
Чего ж ты дремлешь, друг прелестный?
Пора, красавица, проснись!
Открой сомкнуты негой взоры,
На встречу северной Авроры
Звездою севера явись!
Реже встречаются три подряд зарифмованные строчки. А шестнадцать подряд не хотите? И стих, как это ни странно, держится! Держится он на многочисленных полу рифмах, щедро рассыпаемых Высоцким в середине строк (сравните пример из Пушкина “Мглою” — “Кроет”).
Вот этим последним стихотворением я закончу нашу сегодняшнюю встречу. В какой-то степени это — песня тревоги, а за способами рифмовки следите сами. А еще лучше, следите не за тем, как написано стихотворение, а за теми эмоциями, которое оно у вас вызывает,
“Мне судьба, до последней черты, до креста
Спорить до хрипоты, а за ней — немота,
Убеждать и доказывать с пеной у рта,
Что не то это все, и не тот, и не та!
Что лабазники врут про ошибки Христа,
Что пока еще в грунт не влежалась плита.
Триста лет под татарами — жизнь еще та!
Маята трехсотлетняя и нищета.
Но под властью татар жил Иван Калита,
И уже не один, как один против ста.
Пот намерений добрых и бунтов тщета, Пугачевщина, кровь и опять нищета.
Пусть не враз, пусть сперва не поймут ни черта,
Прокричу хоть бы в образе злого шута.
-Но не стоит предмет, да и тема не та!
Суета всех сует -все равно суета!
Даже чашу свою не испить на кругу,
Даже если разлить, все равно не смогу,
Даже выплеснуть в наглую харю врагу,
Не ломаюсь, не лгу — все равно не могу!
На крутящемся гладком и скользком кругу
Равновесье держу, изгибаюсь в дугу.
Что же с чашею сделать? Разбить — не могу!
Подожду и достойного подстерегу.
Передам — и не надо торчать на кругу
В беспросветную тьму и неясную згу.
Другу передоверившись, с круга сбегу,
Смог он выпить ее я узнать не смогу.
Я с сошедшими с круга пасусь на лугу
И о чаше невыпитой — им ни гу-гу,
Не скажу, промолчу, про себя сберегу,
А не то — враз затопчут меня на лугу
Я, ребята, до рвоты за вас хлопочу.
Может кто-то когда-то поставит свечу
За тот голый мой нерв, на котором звучу,
За веселый манер, на который шучу.
На ослабленном нерве я не зазвучу,
Лучше свой подточу, подвинчу, подкручу.
Даже если сулят золотую парчу
Или порчу грозятся наслать — не хочу!
Лучше я загуляю, запью, заторчу,
Все, что ночью кропаю, в чаду растопчу,
Лучше голову песне своей откручу,
Но не буду скользить словно пыль по лучу!
Если все-таки чашу испить -мне судьба,
Если музыка с песней не слишком груба,
Если вдруг докажу, даже с пеной у рта,
Я умру и скажу: — Нет, не все суета!”