Вечер первый. Сергей Есенин
Литература, посвященная этому человеку необозрима. Только в интернете в поисковой системе 750 тысяч (!!!) цитирований. При этом на каждый “плюс” находится “минус”, к каждому утверждению можно отыскать противоположное. И все врут. Врут, как очевидцы, врут, как свидетели, врут умышленно и нет, из желания подкрасить или очернить, завербовать в свои политические сторонники или наоборот — отринуть.
Это, конечно, не значит, что я собираюсь вам рассказать нечто, лучше или хуже других. И что может здесь значить еще один голос, который, конечно же, по закону больших чисел затеряется среди сотен тысяч других? Скажу сразу — я не люблю поэта Сергея Есенина. Может быть потому, что его любят все. Почти. Не помню кто, но этот кто-то сказал очень метко:-Есенина любят и комсомолки, и белогвардейцы!
Не люблю, потому что среди его почитателей мне частенько приходилось встречать людей, лично мне, неприятных. Сам поэт к этому, разумеется, непричастен, но… Один заслуженный полковник с гордостью рассказывал, что он член общества “Есениистов”, что посылает этому обществу деньги, что на их деньги поставлен в Рязани памятник поэту. Все это было бы прекрасно, если бы я не знал его (полковника) других взглядов. А вот другие взгляды…Недавно мне попалась биография Есенина, строго выдержанная в этом (полковника) духе. Вот цитата из этой биографии: “В последние годы жизни Есенин активно выступал против еврейского засилья в России. Затравленный еврейскими большевиками, поставленный в невыносимые условия существования, русский поэт погиб при невыясненных обстоятельствах.” -Все ясно или что-то нужно объяснять еще? Не могу отделаться от мысли, что где-то вблизи от всего этого находились и создатели нашумевшего не так давно фильма с актером Безруковым в главной роли.
Итак, Есенин был “затравлен еврейскими большевиками”. Тогда еще одна цитата. Это из статьи, написанной Львом Давидовичем Троцким и посвященной смерти поэта:
“Мы потеряли Есенина — такого прекрасного поэта, такого свежего, такого настоящего. И как трагически потеряли! Он ушел сам, кровью попрощавшись с необозначенным другом, — может быть, со всеми нами. Поразительны по нежности и мягкости эти его последние строки! Умер поэт. Да здравствует поэзия! Сорвалось в обрыв незащищенное человеческое дитя”.
Как-то не верится, что эти строки написал заметающий следы убийца (или вдохновитель убийства) поэта. Политика — дело хитрое и я не большой поклонник Л. Д. Троцкого, но никто же его за язык не тянул!
А вот цитата из другого большевика, Николая Ивановича Бухарина:
“Есенин представляет собой самые отрицательные черты русской деревни и так называемого “национального характера”: мордобой, внутреннюю величайшую недисциплинированность, обожествление самых отсталых форм общественной жизни вообще.”
Цитаты не противоречат друг другу, они просто говорят о разных вещах, Троцкий — о поэзии, а Бухарин — о поэте.
Ну, а что потом? Один “враг народа” оценивает Есенина со знаком плюс, другой — со знаком минус, а плюс и минус, как говорится, “взаимно уничтожаются”. Вопреки ходячему сейчас мнению Есенин не был запрещенным при советской власти поэтом. Его книги не изымали из библиотек, за чтение его стихов не сажали в тюрьму, его просто после смерти не печатали, а старые издания быстро ветшали и приходили в негодность.
А петь Есенина не возбранялось:
“Выткался над озером алый свет зари.
На бору со звонами плачут глухари,
Где-то стонет иволга, схоронясь в дупло.
Только мне не плачется, на душе светло.”
Помните откуда? — Старый кинофильм “Дело Румянцева”. А вот еще:
“Клен ты мой опавший, клен заледенелый,
Что стоишь качаясь под метелью белой?
Или что увидел, или что услышал,
Или за деревню погулять ты вышел.
И как пьяный сторож, выйдя на дорогу,
Утонул в сугробе, приморозил ногу.
Да и сам я нынче что-то стал нестойкий-
Не дойду до дома с дружеской попойки.
Там увидел вербу, там сосну приметил,
Распевал им песни под метель о лете.
И утратив скромность, одуревши в доску,
Как жену чужую, обнимал березку.”
Или знаменитое:
“Не жалею, не зову не плачу,
Все уйдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.
Ты теперь не так уж будешь биться,
Сердце, тронутое холодком,
И страна березового ситца
Не заманит шляться босиком.”
Самыми верными хранителями есенинской лирики стали, как это ни странно, представители блатного мира. Вопреки расхожему мнению блатняк ничего не может создать сам. Это почти по Ленину — рабочий класс не может сам выработать свое классовое сознание, его вносит извне интеллигенция. Это теперь стараниями интеллигенции возник целый жанр приблатненной поэзии, «русский шансон”, а тогда почти единственным, что своим надрывом, некоторой взвинченностью, эдакой тоской по загубленной жизни, благостно ложащимися на блатную душу, были стихи Есенина. Да к тому же все они великолепно укладывались в три-четыре гитарных аккорда.
“Ты жива еще, моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет!
Пусть струится над твоей избушкой
Тот вечерний несказанный свет.
Пишут мне, что ты, тая тревогу,
Загрустила шибко обо мне,
Что ты часто ходишь на дорогу
В старомодном ветхом шушуне.
И тебе в вечернем синем мраке
Часто видится одно и то ж:
Будто кто-то мне в кабацкой драке
Саданул под сердце финский нож.”
А что мы вообще знаем о человеке, Сергее Есенине? — Здесь все расплывчато, все неточно. Начиная с фамилии — сохранились бумаги о разделе имущества между его отцом и дядей, там оба брата пишутся с заглавного Я — Ясенины. Родился в 1895 году в селе Константиново под Рязанью, здесь сомнений и разночтений нет. Воспитывался в семье деда по матери — “по бедности отца и многочисленности семейства” — это версия самого Есенина, хотя сестры родились намного позже. А по рассказам родственников его мать Татьяна Титова, поссорившись с мужем, ушла с трехлетним сыном к родителям, а позднее отправилась на заработки.
Дед, старообрядец, зажиточный баржевладелец, хотя по версии Есенина и обедневший (“две баржи сгорели, две затонули”, а сколько осталось не указывается). Но это все не в укор поэту — сколько их было людей, подчищавших и переписывавших свои биографии в советское время из простого чувства самосохранения!
Образование: Четырехклассное училище, а затем три года церковно-учительской школы с дипломом “учителя школы грамоты”. В это же время начал писать стихи преимущественно духовного содержания (стихи эти, в большинстве, не сохранились).
В 1912 году уехал в Москву, где сначала работал в мясной лавке, в которой его отец был приказчиком. Но скоро с отцом рассорился и устроился работать в издательство и типографию Сытина, сначала грузчиком, потом помощником корректора (“читчиком”). Женился (без венчанья) на старшем корректоре типографии Анне Изрядновой. Она позднее рассказывала, что уже в это время он был убежден в своей поэтической предназначенности, все зарабатываемые деньги тратил на книги и несколько лет посещал историко-философское отделение Народного Университета. Т. е. какое-никакое, но образование, и кажется неплохое, у него было. Изряднова вспоминала, что, хотя он и приехал из деревни, но ни по костюму, ни по разговору деревенским никак не выглядел. Весной, несмотря на рождение сына (Юрия или Георгия?), уехал в Петербург.
А вот в Петербург приехал совершенно другой человек, эдакий деревенский кудрявый голубоглазый ангелочек с грудой стихов, завязанных в цветастый платочек. У поэтов А. Блока, С. Городецкого, Н. Гумилева бесхитростно объяснил: -“Проездом в Ригу, бочки катать, жрать нечего!”
Петербургская интеллигенция была буквально очарована этим пастушком с дудочкой. Да ведь и стихи были хороши! Все наперебой стремились помочь этому ангелу, спустившемуся с неба. А он, этот ангелок, был изрядный хитрован, объяснявший приятелю, Мариенгофу:-“Не вредно прикинуться дурачком. Шибко у нас дурачков любят. Каждому надо доставить удовольствие. Пусть, думаю, каждый считает: я его в литературу ввел. Им приятно, а мне наплевать.” “Стихи идут хорошо, — писал он в Москву,-из 60 напечатали 51″. За несколько месяцев в Петербурге Есенин добился того, на что у других уходят годы!
Шла война и приспела пора служить в армии. Но и тут нашелся покровитель, адъютант императрицы полковник Ломан. При его содействии “с высочайшего соизволения” Есенин был зачислен санитаром в Царскосельский военно-санитарный поезд и Царскосельский госпиталь, находившийся под патронажем Императрицы. В этом же госпитале работали и Великие княжны.
“Был представлен ко многим льготам”, писал Есенин в одной из автобиографий, читал стихи Императрице и княжнам. Сопровождал царскую семью в ее последней поездке в Крым, сопровождал санитаром, но не в должности дело! Подготовленный сборник стихов Есенин посвящает Императрице. Уже часть интеллигенции приходит в ужас — “новый Распутин”! А этому “новому Распутину” всего 21 год!
Тут ударила революция, посвящение Императрице было снято и стихи вышли уже без такового, а Есенин “самовольно покинул армию” и вернулся в Петербург, какое-то время был с эсерами (левыми), отсюда его дружба с Я. Блюмкиным, тем самым Блюмкиным, который будучи левым эсером убил германского посла Мирбаха в 1918 году, а потом был одним из видных работников ЧК.
Всю жизнь Есенин, хороший артист, носил маски. Его беда состояла в том, что очередная маска намертво прирастала и отдирать ее приходилось с кровью. Так же рьяно, как когда-то раньше он лелеял свои кудри, так теперь он их яростно распрямляет и заталкивает под цилиндр, свирепеет, когда его называют “деревенским поэтом” (“я не деревенский поэт — я просто поэт!”). Маска пастушка с дудочкой уже не годится и появляется новая:
“-Мне осталась одна забава-
Пальцы в рот и удалый свист!
Разнеслася дурная слава,
Что охальник я и скандалист.”
В конечном счете все мы носим ту или иную маску. Важно, чтобы это была удобная, комфортабельная маска.
Процитирую еще одного классика:
“Один — себя старался обелить,
Другой — лицо скрывает от огласки,
А кто — уже не в силах отличить
Свое лицо от непременной маски ”
В. Высоцкий
Осенью 1917 года Есенин венчается с красавицей-актрисой Зинаидой Райх, позднее она была женой Всеволода Меерхольда. Венчается непонятно зачем, поскольку с женой не живет. Зинаида родила двух детей. Чуть не сказал “родила ему”, но это было бы совсем неправильно. Ему и женщины были не слишком важны, не говоря уже о детях. Дочь Татьяну Есенин впервые увидел только, когда той было около года, на сына Константина посмотрел один раз. В 1920 году поэтесса и переводчица Надежда Вольпина родила сына Александра, которого он, скорее всего, не видел ни разу. О браке Есенина с Айседорой Дункан ( 1921–1923 гг.) написано столько, что нам с вами эту тему лучше бы пропустить. Последней женой Есенина, всего на несколько месяцев, была внучка Толстого, Софья Андреевна Толстая. Были и еще женщины. Была Галина Бениславская, пять последних лет выносившая его, терпевшая все, даже то, что в ее квартиру он приводил других женщин. Галина застрелилась ровно через год после смерти Есенина, на его могиле.
“И меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он…”,- Александр Сергеевич сказал очень точно.
Не подумайте, что я стараюсь мазать поэта черной краской, показать вам, что он был плохим человеком. Он не был “плохим”, скорее всего, он был НИКАКИМ, вечным недорослем, легко внушаемым, легко подпадающим под чужое влияние, сперва Клюева, потом Мариенгофа, потом еще кого-нибудь, вечно стремящимся прислониться, опереться о кого-то более сильного.
“Но лишь божественный глагол…” Вот за это и терпели, за это и любили!
О детях Есенина: Георгий расстрелян в 1937, готовил, якобы, покушение на Сталина. Константин избрал себе очень редкую и политически безобидную профессию — он был футбольным статистиком, знал кто и на какой минуте забил гол в матчах, ну например, 1940 года. Сын Александр (Есенин-Вольпин) — известный математик, диссидент-правозащитник — сейчас живет в США.
Давайте теперь я без всякой схемы или плана почитаю вам стихи поэта Сергея Есенина, те кусочки, которые врезались в память. Ну, посудите сами, не учить же мне на старости лет новые стихи?
“…Белая береза
Под моим окном
Принакрылась снегом,
Точно серебром…”
Это первое напечатанное в московском детском журнале стихотворение Есенина.
“…В том краю, где желтая крапива
И сухой плетень,
Приютились к вербам сиротливо
Избы деревень.
Там в полях, за синей гущей лога,
В зелени озер,
Пролегла песчанная дорога
До сибирских гор.
Затерялась Русь в Мордве и Чуди,
Нипочем ей страх.
И идут по той дороге люди,
Люди в кандалах.
Все они убийцы или воры,
Как судил им рок.
Полюбил я грустные их взоры
С впадинами щек…
Я одну мечту, скрывая, нежу,
Что я сердцем чист.
Но и я кого-нибудь зарежу
Под осенний свист.
И меня по ветряному свею,
По тому ль песку,
Поведут с веревкою на шее
Полюбить тоску…”
“Устал я жить в родном краю
В тоске по гречневым просторам.
Покину хижину мою,
Уйду бродягою и вором.
Пойду по белым кудрям дня
Искать убогое жилище.
И друг любимый на меня
Наточит нож за голенище.
Весной и солнцем на лугу
Обвита желтая дорога,
И та, чье имя берегу,
Меня прогонит от порога.
И вновь вернусь я в отчий дом,
Чужою радостью утешусь,
В зеленый вечер под окном
На рукаве своем повешусь.
Седые вербы у плетня
Нежнее головы наклонят.
И необмытого меня
Под лай собачий похоронят.
И месяц будет плыть и плыть,
Роняя весла по озерам…
И Русь все так же будет выть,
Плясать и плакать у забора”.
( В советские временя печатали “А Русь все так же будет ЖИТЬ”.)
Но стоп, стоп, стоп! Что же мы это такое прочли? А что, если посмотреть “с холодным вниманьем вокруг”, как учил Михаил Юрьевич?
“ Устал я жить в родном краю
В тоске по гречневым просторам…”
-Где живет автор, что он так страдает “по гречневым просторам”? -В бананово-лимонном
Сингапуре? -В каком-нибудь “кокосовом раю”, где о гречке вообще не слыхали? -Но тогда это не Есенин. А если Есенин, то, как совместить “в родном краю” и “тоску по гречневым просторам”? -Ну ладно, оставим это. Пойдем дальше:
“…Покину хижину мою,
Уйду бродягою и вором…”
-Для чего, и почему вором? -Видимо, автор плохо живет, вот и хижина у него, а не дворец! Вот и идет наворовать на хорошее жилье. -Но, нет, не получается — бродягой много не наворуешь, для этого надо в банкиры идти. Видимо дело все-таки в “тоске по гречневым просторам”, а
“бродягою и вором” — так это просто “дрим” такой, у каждого человека может быть “дрим”.
“…Пойду по белым кудрям дня
Искать убогое жилище.
И друг любимый на меня
Наточит нож за голенище…”
Из хижины идем искать ”убогое жилище”, наверное, посреди “гречневых просторов”, ну ладно… -Но, вот друг, это за что же так? -А… Вот что: пошел “бродягою и вором”! Наверное, друга обокрал и обокрал дочиста, а иначе он бы и так все дал. Друг ведь!
“… Весной и солнцем на лугу
Обвита желтая дорога,
И та, чье имя берегу,
Меня прогонит от порога…”
-Ну, с женщинами это бывает, может ей бомжи не нравятся. Или ее тоже обворовал?
“…И вновь вернусь я в отчий дом,
Чужою радостью утешусь.
В зеленый вечер под окном
На рукаве своем повешусь…”
-Пришел домой, а у них оказывается все хорошо, радостно. Ну, я вам устрою радость! Вот утром откроете окно, а тут я висю! Во, пошутил! Да еще экзотическим способом — на рукаве!
-А может, вот пришел я в отчий дом, а там уже чужие люди и радость чужая? Тогда действительно грустно, правда, неизвестно, кто виноват!
В общем, если посмотреть “с холодным вниманьем”, действительно получается какая-то невнятица, “пустая и глупая шутка”?!
Так отчего же мне “так больно и так грустно”? Неужели я тоже подвержен этому гипнозу?
А тут еще:
“… И месяц будет плыть и плыть,
Роняя весла по озерам.
И Русь все так же будет выть,
Плясать и плакать у забора.”
Вот это действительно сильно! Вот и приходится еще раз вспомнить о том, что поэт иногда напрямую разговаривает с богом. И еще — поэзия Есенина часто не поддается всяческим “рацио”, она нацелена не на разум, а на чувства. Впрочем, и это неверно, она не “нацелена”, просто она ТАКАЯ.
Но давайте почитаем еще:
“…Я нарочно иду нечесаным
С головой, как керосиновая лампа на плечах.
Ваших душ безлиственную осень
Мне нравится в потемках освещать…”
“Все живое особой метой
Отмечается с ранних пор.
Если б не был бы я поэтом.
То, наверно, был мошенник и вор.
Худощавый и низкорослый,
Средь мальчишек всегда герой,
Часто, часто с разбитым носом
Приходил я к себе домой…
Как тогда я отважный и гордый,
Только новью мой брызжет шаг…
Если раньше мне били морду,
То теперь вся в крови душа.
И уже говорю не маме,
А в чужой и хохочущий сброд:
“Ничего! Я споткнулся о камень,
Это к завтраму все заживет!”
В нем каким-то образом уживаются и величайшая гордыня, гордость своей поэтической предназначенностью и самоуничижение. Вспоминая о своих истоках, он пишет
“…Тогда впервые с рифмой я схлестнулся.
От сонма чувств кружилась голова.
И я сказал: коль этот зуд проснулся,
Всю душу выплесну в слова”.
“Тогда в мозгу, влеченьем к музам сжатом,
Текли мечтанья в тайной тишине,
Что буду я известным и богатым
И будет памятник стоять в Рязани мне….”
“…Я вам не кенар!
Я поэт!
Я не чета каким-то там Демьянам.
Пускай бываю иногда я пьяным,
Зато в глазах моих
Прозрений дивный свет…”
И рядом:
“…..На кой мне черт, что я поэт!..
И без меня в достатке дряни.
Пускай я сдохну, только… нет,
Не ставьте памятник в Рязани!”
Это просто удивительно, с какой детской обидой он пишет, вот, например это:
“…Я из Москвы надолго убежал:
С милицией я ладить не в сноровке.
За всякий мой пивной скандал
Они меня держали В тигулевке…”
А выручал его оттуда (в общей сложности на Есенина было заведено в разное время 13 уголовных дел) все тот же Яков Блюмкин. Еврей Блюмкин выручал и, кажется, нежно любил антисемита Есенина. Впрочем, антисемитом он был только по пьяни, но не в стихах. А вот “по пьяни” — там уже доставалось не только евреям, но и большевикам и кому угодно.
“…Эх, сыпь! Эх, вдарь!
Маяковский без
-дарь!
Морда краской питана,
Обокрал Уитмена!”
Уолт Уитмен — американский поэт, которого как раз в это время переводил Чуковский.
Но пара Маяковский-Есенин — это предмет для особого разговора. В умах людей того времени они были накрепко связаны по закону парности ( Ленин-Сталин, Маркс-Энгельс, ЛемешевКозловский, Есенин-Маяковский), связаны временем и судьбой, связаны публичной славой, хотя и были почти во всем противоположностями. Достаточно сравнить хотя бы по нескольку строк.
Есенин (певец деревни и природы):
“…Край любимый! Сердцу снятся
Скирды сена в водах лонных.
Я хотел бы затеряться
В зеленях твоих стозвонных…”
Маяковский (певец города, к природным “красотам” относится иронически):
“…Портсигар в траву ушел на треть.
И как крышка блестит наклонились смотреть
муравьишки всяческие и травишка.
Обалдело дивились выкрутас монограмме…
Слепило зрение им, ничего не видевшим этого рода.
А портсигар блестел в окружающее с презрением:
– Эх, ты, мол,
природа!”
Моя мама, которая в эти годы была комсомолкой, рассказывала, как они перебегали с выступления Есенина на выступление Маяковского. Есенина любили больше! Но больше всего любили, когда они встречались на одной и той же эстраде, едкие поэтические соперники, почти (как считала молва) враги. На самом деле, думаю, они не были врагами, а эта своеобразная рекламная кампания шла на пользу им обоим. Не забывали подковырнуть друг друга и в стихах.
Вот есенинское:
“Я иду долиной, на затылке кеппи,
В лайковой перчатке смуглая рука…”
Ох, и досталось же ему за эти “лайковые перчатки”:
“Ну, Есенин, мужиковствующих свора…
Так, коровою в перчатках лаечных!
Раз послушаешь.
Но это ведь из хора – Балалаечник!”
Есенин не остается в долгу:
“Есть Маяковский, есть и кроме…
Но он, их главный штабс-маляр,
Поет о пробках в Моссельпроме…”
Ах, вы нас так, а мы вот эдак:
“От этого Терека В поэтах истерика.
Я Терек не видел – Большая потерийка.
Из омнибуса вразвалку
Сошел, поплевал в Терек
С берега,
Совал ему в пену палку…
Чего же хорошего?
Полный развал!
Шумит, как Есенин в участке…”
Но все это была игра. За три дня до смерти, на Ленинградском вокзале, Есенин плакал, привалившись к груди, ( да нет, пожалуй — к животу, до груди — высоковато) Маяковского, а к стихам Маяковского на смерть Есенина мы еще вернемся.
А пока почитаем еще:
“Вы помните,
Вы все, конечно, помните,
Как я стоял,
Приблизившись к стене,
Взволнованно ходили вы по комнате
И что-то резкое
В лицо бросали мне.
Вы говорили:
Нам пора расстаться,
Что вас измучила
Моя шальная жизнь,
Что вам пора за дело приниматься,
А мой удел –
Катиться дальше, вниз.
Любимая! Меня вы не любили.
Не знали вы, что в сонмище людском
Я был, как лошадь, загнанная в мыле,
Пришпоренная смелым ездоком.
Не знали вы,
Что я в сплошном дыму,
В развороченном бурей быте
С того и мучаюсь, что не пойму –
Куда несет нас рок событий.
Лицом к лицу лица не увидать.
Большое видится на расстоянье.
Когда кипит морская гладь,
Корабль в плачевном состояньи.
Земля — корабль! Но кто-то вдруг
За новой жизнью, новой славой
В прямую гущу бурь и вьюг
Ее направил величаво.
Ну кто ж из нас на палубе большой
Не падал, не блевал и не ругался
Их мало, с опытной душой,
Кто крепким в качке оставался.
Тогда и я
Под дикий шум,
Но зрело знающий работу,
Спустился в корабельный трюм,
Чтоб не смотреть людскую рвоту
Тот трюм был – Русским кабаком.
И я склонился над стаканом,
Чтоб, не страдая ни о ком,
Себя сгубить
В угаре пьяном.”
Тут позвольте слегка остановиться. Самое любимое российское занятие — это рассуждать о том , почему человек пьет, мол, общественный строй не тот, или в любви не везет, или не понят современниками. Как человек, сам глубоко уважающий это дело (питие т. е.) и относящийся к нему крайне вдумчиво, позвольте дать вам исчерпывающее объяснение: -Человек пьет потому, что он пьяница! -А почему он пьяница? — спросите вы. -А потому, что он пьет! Вот и все!
Но вернемся к стихам:
“Тот ураган прошел.
Нас мало уцелело.
На перекличке дружбы многих нет.
Я вновь вернулся в край осиротелый,
В котором не был восемь лет.
Кого позвать мне? С кем мне поделиться
Той грустной радостью, что я остался жив
Здесь даже мельница — бревенчатая птица
С крылом единственным — стоит, глаза смежив.
Я никому здесь не знаком,
А те, что помнили, давно забыли.
И там, где был когда-то отчий дом,
Теперь лежит зола да слой дорожной пыли.
А жизнь кипит. Вокруг меня снуют
И старые и молодые лица.
Но некому мне шляпой поклониться,
Ни в чьих глазах не нахожу приют.
И в голове моей проходят роем думы:
Что родина? Ужели это сны?
Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый
Бог весть с какой далекой стороны.
И это я! Я, гражданин села,
Которое лишь тем и будет знаменито,
Что здесь когда-то баба родила
Российского скандального пиита.
……………………………………………………….
Ах, родина! Какой я стал смешной.
На щеки впалые летит сухой румянец.
Язык сограждан стал мне как чужой,
В своей стране я словно иностранец.
……………………………………………………………..
С горы идет крестьянский комсомол,
И под гармонику, наяривая рьяно,
Поют агитки Бедного Демьяна,
Веселым криком оглашая дол.
Вот так страна! Какого ж я рожна
Орал в стихах, что я с народом дружен?
Моя поэзия здесь больше не нужна,
Да и, пожалуй, сам я тоже здесь не нужен.
Ну что ж! Прости, родной приют.
Чем сослужил тебе — и тем уж я доволен.
Пускай меня сегодня не поют –
Я пел тогда, когда был край мой болен.
Приемлю все. Как есть все принимаю.
Готов идти по выбитым следам.
Отдам всю душу октябрю и маю,
Но только лиры милой не отдам.”
“Мы многое еще не сознаем,
Питомцы ленинской победы,
И песни новые
По-старому поем,
Как нас учили бабушки и деды.
Друзья! Друзья! Какой раскол в стране,
Какая грусть в кипении веселом!
Знать, оттого так хочется и мне,
Задрав штаны, Бежать за комсомолом.
Я уходящих в грусти не виню,
Ну, где же старикам
За юношами гнаться
Они несжатой рожью на корню
Остались догнивать и осыпаться.
И я, я сам, не молодой, не старый,
Для времени навозом обречен.
Не потому ль кабацкий звон гитары
Мне навевает сладкий сон.
…………………………………………
Я человек не новый, что скрывать!
Остался в прошлом я одной ногою,
Стремясь догнать стальную рать,
Скольжу и падаю другою.
………………………………………………..
Какой скандал! Какой большой скандал!
Я очутился в узком промежутке.
Ведь я мог дать не то, что дал,
Что мне давалось ради шутки.
………………………………………………………
Я знаю, грусть не утопить в вине,
Не вылечить души
Пустыней и отколом.
Знать, оттого так хочется и мне,
Задрав штаны,
Бежать за комсомолом.”
Летом 1925 года Блюмкин организует Есенину поездку на Кавказ, возит его по Азербайджану, иногда уверяя, что это уже Персия (Иран). Рождается цикл стихов “Персидские мотивы”.
“Тихий вечер. Вечер сине-хмурый.
Я смотрю широкими глазами.
В Персии такие ж точно куры,
Как у нас в соломенной Рязани.
Тот же месяц, только чуть пошире,
Чуть желтее и с другого края,
Мы с тобою любим в этом мире
Одинаково со всеми, дорогая.”
(Небольшое замечание: я долго не мог понять, что-то меня здесь смущало, но что…? Потом вдруг сообразил: речь, несомненно, идет о позднем вечере, а вечером куры уже спят!!!)
И здесь же, во время этой поездки, Есенин заболевает тяжелым воспалением легких с кровохарканьем, другой диагноз — туберкулез. Возвращается в Москву в плохом состоянии. Дело близится к развязке. Уже написан страшный “Черный человек”
“Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица.
Ей на шее ночи
маячить больше невмочь.
Черный человек,
Черный, черный,
Черный человек
На кровать ко мне садится,
Черный человек
Спать не дает мне всю ночь.
Черный человек
Водит пальцем по мерзкой книге
И, гнусавя надо мной,
Как над усопшим монах,
Читает мне жизнь
Какого-то прохвоста и забулдыги,
Нагоняя на душу тоску и страх.
Черный человек
Черный, черный!
“Слушай, слушай, —
Бормочет он мне, —
В книге много прекраснейших
Мыслей и планов.
Этот человек
Проживал в стране
Самых отвратительных
Громил и шарлатанов.
В декабре в той стране
Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Веселые прялки.
Был человек тот авантюрист,
Но самой высокой
И лучшей марки.
Был он изящен,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силой,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милой.
««Счастье»», —говорил он, –
Есть ловкость ума и рук.
Все неловкие души
За несчастных всегда известны.
Это ничего,
Что много мук
Приносят изломанные
И лживые жесты.
В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжелых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым –
Самое высшее в мире искусство…».
…..Ночь морозная.
Тих покой перекрестка.
Я один у окошка,
Ни гостя, ни друга не жду.
Вся равнина покрыта
Сыпучей и мягкой известкой,
И деревья, как всадники,
Съехались в нашем саду.
Где-то плачет
Ночная зловещая птица.
Деревянные всадники
Сеют копытливый стук.
Вот опять этот черный
На кресло мое садится,
Приподняв свой цилиндр
И откинув небрежно сюртук.
Слушай, слушай!
Хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам все ближе
И ближе клонится.
Я не видел, чтоб кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей…….
….Не знаю, не помню,
В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В простой крестьянской семье,
Желтоволосый,
С голубыми глазами…
И вот стал он взрослым,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силой,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милой.
-Черный человек!
Ты прескверный гость.
Это слава давно
Про тебя разносится.
Я взбешен, разъярен,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу…
Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один…
И разбитое зеркало…”
Внизу дата: 14 ноября 1925. Жить ему оставалось месяц и десять дней.
Эту сцену, с «Черным человеком”, Есенин неоднократно репетировал. Несколько раз друзья заставали его в цилиндре с тростью, разговаривавшим со своим отражением в зеркале.
Настораживает и другое: все чаще Есенин говорит, что не может объяснить те приступы ярости, которые накатывают на него и приводят к скандалам. “Эдгар По, -шутит он, — в таких случаях разносил весь дом в щепки!” Он действительно серьезно болен.
Стараниями Софьи Толстой его помещают на лечение в психиатрическую клинику к профессору Ганнушкину. 23 декабря он оттуда самовольно уходит, снимает со сберкнижки все деньги, аннулирует все доверенности на получение гонораров и уезжает в Ленинград. Единственная женщина, к которой он заходит перед отъездом, это Анна Изряднова. -Помните? Та, самая первая жена Есенина. Там рвет и сжигает старые рукописи.
Что он задумал, так и осталось неизвестным. Есенин снимает номер в гостинице “Англетер”, просит своего друга Эрлиха переночевать в своем номере. Днем они с Эрлихом ездят по городу, а в середине дня собираются с несколькими знакомыми в “Англетере”. Есенин ругается — Какая гадкая гостиница, даже чернила высохли! Вот, что пришлось сделать! — и показывает руку с тремя порезами. -Ты что, не мог до утра подождать? -Я вам не какой-нибудь бухгалтер! Я не могу до утра ждать!
Дает листок Эрлиху: -На, дома прочтешь! Расходятся часов в шесть. В девять Есенин спускается к портье и просит, чтобы его не беспокоили.
Утром к нему стучатся, но все уже кончено. Он выполнил то, что обещал многажды:
“…Я пришел на эту землю,
Чтоб скорей ее покинуть…”
“…Скоро, скоро часы деревянные
Прохрипят мой двеннадцатый час…”
“…В этом мире я только прохожий….”
”…Скоро мне без листвы холодеть, Звоном звезд насыпая уши.
Не меня будут юноши петь,
Не меня будут старцы слушать…”
Но дальше пусть говорит В. В. Маяковский:
“Вы ушли,
как говорится,
в мир иной.
Пустота…
Летите,
в звёзды врезываясь.
Ни тебе аванса,
ни пивной.
Трезвость.
Нет, Есенин,
это
не насмешка.
В горле
горе комом —
не смешок.
Вижу —
взрезанной рукой помешкав,
собственных костей
качаете мешок.
— Прекратите!
Бросьте!
Вы в своем уме ли!
Дать,
чтоб щёки заливал
смертельный мел!
Ведь вы ж
такое
загибать умели,
что другой
на свете не умел.
Почему?
Зачем?
Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
— Этому вина
то…
да сё…
а главное,
что смычки мало,
в результате много
пива и вина. —
Дескать,
заменить бы вам
богему классом,
класс влиял на вас,
и было б не до драк.
Ну, а класс-то
жажду
заливает квасом?
Класс — он тоже
выпить не дурак.
…………………………………….
А по-моему,
осуществись
такая бредь,
на себя бы
раньше наложили руки.
Лучше уж от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
нам
причин потери
ни петля,
ни ножик перочинный.
Может,
окажись
чернила в “Англетере”,
вены
резать
не было б причины.
,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,
Навсегда
теперь
язык
в зубах затворится.
Тяжело
и неуместно
разводить мистерии.
У народа,
у языкотворца,
умер
звонкий
забулдыга подмастерье.”
В похоронах Есенина участвовало огромное число москвичей при общем ощущении закономерности такого грустного конца и исчерпанности “миссии”. Вот четверостишие Иосифа Уткина:
“Бунтующий и шалый,
Ты выкипел до дна.
Кому нужны бокалы
– Бокалы без вина!? “
Кто же он был на самом деле?
-Пастушок с дудочкой? -Охальник и скандалист? -Вечный недоросль?
Вот, например, Горький писал:” Есенин не столько человек, сколько орган, созданный природой исключительно для поэзии ”, — даже не “пастушок с дудочкой”, а сама дудочка.
А ведь было еще , по крайней мере, несколько Есениных. Был Есенин — религиозный поэт. Это не моя тема, поэтому, намекнув умолкаю.
А была и еще поэзия Есенина — гораздо менее широко известная, чем хулиганская, или лирическая, или “про березки”. Но она была!
“Много в России троп.
Что ни тропа -то гроб.
Что ни верста — то крест.
До енисейских мест
Шесть тысяч один сугроб.
Синий уральский ском
Каменным лег мешком,
За скомом шумит тайга.
Коль вязнет в снегу нога,
Попробуй идти пешком.
Добро, у кого закал,
Кто знает сибирский шквал.
Но если ты слаб и лег,
То, тайно пробравшись в лог,
Тебя отпоет шакал.
Буря и грозный вой.
Грузно бредет конвой.
Ружья наперевес.
Если ты хочешь в лес,
Не дорожи головой.
Ссыльный солдату не брат.
Сам подневолен солдат.
Если не взял на прицел, –
Завтра его под расстрел.
Но ты не иди назад.
Пусть умирает тот,
Кто брата в тайгу ведет.
А ты под кандальный дзень,
Если ты любишь день,
Не дорожи головой!”
Здесь еще можно узнать Есенина, но это уже совершенно другие интонации. А вот сейчас будет нечто совсем другое, чему я не могу дать определения, пусть это делают специалисты. Но эти стихи разительно отличаются по манере от того, что я вам читал до сих пор.
Вот несколько примеров:
Очень мало известна неоконченная пьеса Есенина “Страна негодяев”. Чекист по фамилии “Чекистов” и другой — с фамилией “Рассветов” и их антипод — налетчик “ Номах” . (Наивная конспирация: НО-МАХ….МАХ-НО).
Вот чекисты:
“Я гражданин из Веймара
И приехал сюда не как еврей,
А как обладающий даром
Укрощать дураков и зверей.
Я ругаюсь и буду упорно
Проклинать вас хоть тысячи лет,
Потому что…
Потому что хочу в уборную,
А уборных в России нет.
Странный и смешной вы народ!
Жили весь век свой нищими
И строили храмы божие…
Да я б их давным-давно
Перестроил в места отхожие.”
Это Чекистов. А вот Рассветов:
“10 тысяч в длину государство,
В ширину около верст тысяч 3-х.
Здесь одно лишь нужно лекарство –
Сеть шоссе и железных дорог.
Подождите! Лишь только клизму
Мы поставим стальную стране,
Вот тогда и конец бандитизму,
Вот тогда и конец резне.”
А вот Номах:
“А когда-то, когда-то…
Веселым парнем,
До костей весь пропахший степной травой,
Я пришел в этот город с пустыми руками,
Но зато с полным сердцем и не пустой головой.
Я верил… я горел… Я шел с революцией,
Я думал, что братство не мечта и не сон,
Что все во единое море сольются,
Все сонмы народов, и рас, и племен.”
……………………………………..
“Я не целюсь играть короля
И в правители тоже не лезу, Но мне хочется погулять И под порохом, и под железом. Мне хочется вызвать тех, Что на Марксе жиреют, как янки.
Мы посмотрим их храбрость и смех,
Когда двинутся наши танки.”
…………………………………
“Люди обычаи чтут как науку,
Да только какой же в том смысл и прок,
Если многие громко сморкаются в руку, А другие обязательно в носовой платок.
Мне до дьявола противны
И те и эти. Я потерял равновесие…
И знаю сам –
Конечно, меня подвесят
Когда-нибудь к небесам.
Ну так что ж! Это еще лучше!
Там можно прикуривать о звезды…”
Конечно, обречены и те и эти, но каков Есенин!
А вот есенинский Пугачев, это его первое появление в Оренбургских степях:
П у г а ч е в
Ох, как устал и как болит нога!..
Ржет дорога в жуткое пространство.
Ты ли, ты ли, разбойный Чаган,
Приют дикарей и оборванцев
Мне нравится степей твоих медь
И пропахшая солью почва.
Луна, как желтый медведь,
В мокрой траве ворочается.
Наконец-то я здесь, здесь!
Рать врагов цепью волн распалась,
Не удалось им на осиновый шест
Водрузить головы моей парус.
А вот монолог беглого каторжника Хлопуши — единственная оставшаяся, очень плохого качества, запись голоса Сергея Есенина. Те, кому повезло услышать этот монолог в исполнении Владимира Высоцкого на Таганке, могли получить представление о Есенинских интонациях.
Х л о п у ш а
Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!
Что ты
Смерть
Иль исцеленье калекам
Проведите, проведите меня к нему,
Я хочу видеть этого человека.
Я три дня и три ночи искал ваш умет,
Тучи с севера сыпались каменной грудой.
Слава ему! Пусть он даже не Петр!
Чернь его любит за буйство и удаль.
Я три дня и три ночи блуждал по тропам,
В солонце рыл глазами удачу,
Ветер волосы мои, как солому, трепал
И цепами дождя обмолачивал.
Но озлобленное сердце никогда не заблудится,
Эту голову с шеи сшибить нелегко.
Оренбургская заря красношерстной верблюдицей
Рассветное роняла мне в рот молоко.
И холодное корявое вымя сквозь тьму
Прижимал я, как хлеб, к истощенным векам.
Проведите, проведите меня к нему,
Я хочу видеть этого человека.
Небольшое отступление: Обратите внимание на строку
“… Эту голову с Шеи сШибить нелегко…” На эти два”Ш”.
А теперь посмотрите строки в “Черном человеке”:
“…Голова моя маШет уШами, Как крыльями птица.
Ей на шее ноЧи маяЧить больше невмочь…”
На эти два “Ч”! Тот же, чисто есенинский прием! Но беда в том, что при первом опубликовании, наборщик, набирая с рукописного есенинского листка, спутал рукописные “Ч” и “Г”. Есенин их писал почти одинаково. И вот с тех пор во всех изданиях мы читаем чудовищное:
“…Ей на шее Ноги маячить больше невмочь…”
Сколько глубокомысленных рассуждений рождено по этому поводу. Как же, гений ведь! Вот бедная голова до сих пор и маячит “на шее ноги”!
Но вернемся к Чекистову, Хлопуше и другим:
Странное дело! Все, и Чекистов с Рассветовым, Номах и Пугачев, Хлопуша- разные люди, а говорят одинаково. Перепутай подписи и не отличишь, кто где. Общее для всех — заряд внутренней ярости. А может это действительно один человек и зовут его Сергей Есенин? Один из моих друзей даже предложил озаглавить этот очерк “Тоска и ярость”. Или это очередная маска?
“За масками гоняюсь по пятам,-
Но ни одну не попрошу открыться:
Что, если маски сброшены, а там –
Все те же полумаски-полулица!”
В. Высоцкий
Закончим теми стихами, которые Есенин перед смертью передал Эрлиху:
“До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди!
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди
До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей.
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.”
И повторю те слова, которыми начал: Я не люблю поэта Сергея Есенина, и “да простится” мне это!
2001.