Вечер шестой. Антиподы
В этой главе я хочу рассказать о двух поэтах, пожалуй, единственных, упоминаемых в книге, которых я встречал, так сказать, “живьем”. Сказать “был знаком” — это, пожалуй, слишком, но видел, слышал и разговаривал. У этих поэтов разница в возрасте 40 лет, это люди совершенно разных эпох, не только разных столетий, но, если смотреть в календарь, разных тысячелетий.
Имя Борис Чичибабин широкой публике известно не слишком. Родился в 1923 году, закончил школу в 40-м, поступил на исторический факультет Харьковского университета, где проучился полгода. Дальнейший отрезок биографии предопределен. Зимой 1942 года, как только исполнилось 18, призван в армию, где и служил до 1945 г. Место службы — Закавказский военный округ, в это же время там служил и Б. Окуджава, и тоже солдатом минометной роты . Кстати, если кто забыл, там тоже шли бои, служба была “не сахар”. В результате Чичибабин был демобилизован по инвалидности с тяжелым артритом ног.
Вернулся в Университет, их было тогда довольно много, парней, донашивающих свои армейские шинели. Вернулся уже на факультет литературы, сдавая экзамены сразу, и за первый, и за второй курсы. Из этого курса впоследствии вышло несколько довольно известных поэтов. В отличие от них Чичибабин не только писал стихи, но и “издавался”.
Делалось это так: покупалась школьная тетрадка, разрезалась вдоль пополам, а потом еще перегибалась вдоль опять пополам. Получалась такая узенькая книжечка, где он своим мелким, изумительно разборчивым почерком, этот почерк сохранился у него на всю жизнь, писал свои стихи. Этот, пожалуй, первый “самиздат” ходил по рукам среди сокурсников, что в конце концов и определило дальнейшее. Что было в этих стихах — неизвестно, они не сохранились, а Чичибабин не пытался их восстановить. Скорее всего — ничего в них не было, и тем не менее в 1946 году Чичибабин был арестован, шло общее “подмораживание” общественного климата. И вот там, в тюрьме, родился настоящий поэт.
В 1951 году Чичибабин был освобожден из заключения и, когда уже я учился в Университете, мы знали Чичибабинские “Красные помидоры” и “Меняю хлеб на горькую затяжку”
“Как я дожил до прозы
Горькою головой?
Вечером на допросы
Водит меня конвой.
Лестницы, коридоры
Хитрые письмена…
Красные помидоры
Кушайте без меня!”
И еще:
“Меняю хлеб на горькую затяжку,
Родимый дух приснился и запах.
И жить легко и умирать не тяжко
С дымящейся цигаркою в зубах.
И здесь, среди чахоточного быта,
Где камеры зловонны и мокры,
Все искушенья жизни позабытой
Слились в одну лишь пригоршню махры.
Горсть табаку, газетная полоска…
И нету счастья проще и острей.
И вдруг в зубах погаснет папироска
И заскучает воля обо мне.”
“И заскучает воля обо мне”. Для тех, кто не курит, поясню. У курильщиков есть примета: когда вдруг гаснет папироса — это значит, что кто-то по тебе скучает.
Возвращение поэта к нормальной жизни проходило тяжко. Ни о каком университете не могло быть и речи. Место работы — Харьковский драматический театр им. Пушкина, должность “ рабочий сцены”. Не знаю почему, но время от времени Театр им. Пушкина служил прибежищем для таких неприкаянных. Так, через 10 лет после Чичибабина там же, и тоже
“рабочим сцены”, работал мой школьный товарищ, знавший и разговаривавший на 12 (двенадцати!) языках, так и не нашедший себе применения в нашей советской действительности.
В 1953 году Чичибабин окончил курсы бухгалтеров и через несколько лет оказался в Харьковском трамвайно-троллейбусном управлении “экономистом-товароведом”, кем и оставался до 66-летнего возраста.
Писались стихи, как бы и созвучно времени, но все же “как-то не так”. Ну, вот же напиши, как люди, что вот, мол, на 20 съезде Партия осудила культ личности, а получалось вот что:
“Пока во лжи необоримы
Сидят, холеные как ханы,
Антисемитские кретины
И государственные хамы,
Покуда взяточник заносчив
И волокитчик беспечален,
Пока добычи ждет доносчик-
Не умер Сталин!”
Напиши, что Партия осудила депортацию целых народов. Но не так же:
“…Люди на пляж — я с пляжа.
Там у лесов и скал
Я спрашивал:-Где татары?
Я всюду татар искал……
…..Доля была их солона.
Брали их целыми селами,
Сколько в вагон поместится,
Шел эшелон по месяцу.
Девочки их зачахли –
Ни очага, ни сакли.
Родина, оптом скажем,
Отнята и подарена,
А на земле татарской –
Ни одного татарина!..”
Тем не менее в 1963 году и в Москве, и в Харькове вышли сборники стихов Чичибабина, а в 1966 г. он был принят в Союз Писателей. Жизнь вроде бы налаживалась!
И вдруг…Нет, слово “вдруг” тут не подходит. Прессовали его долго и со вкусом. В том же 1966-м была закрыта литературная студия при Доме культуры работников связи, которой руководил Чичибабин. Как по команде, начали приходить извиняющиеся отказы из редакций, а в 1973 последовало исключение из Союза писателей и последующие многочасовые допросы в КГБ. Нет, в этот раз его не посадили. Власть оставалась людоедской, но у этого людоеда зубы уже повыкрошились и вместо того, чтобы разом проглотить добычу, он предпочитал ее долго и вдумчиво пережевывать.
Но самым страшным было то, что его, поэта, отлучили от литературы, более двадцати лет не появлялось ни одной напечатанной чичибабинской строчки:
“…В тихом шелесте читален
Или так, для разговорца,
Глухо имя Чичибабин.
Нет такого стихотворца.”
Я не был знаком с Чичибабиным, хотя встречал его почти каждый день в этот период. Дело в том, что более тридцати лет мы пили кофе в одной и той же кофейне. “Вот и еще один человек, сломленный властью,”- вот, пожалуй, основное чувство, возникавшее от этих встреч. Я понятия не имел о “чичибабинских средах”, где собирались харьковские поэты, я не знал, что он продолжает писать…
“Не в игрищах литературных,
Не на пирах, не в дачных рощах-
Мой дух возращивался в тюрьмах-
Этапных, следственных и прочих
Я был одно с народом русским,
Я с ним ютился по баракам,
Я лес валил, подсолнух лузгал,
Каналы рыл и правду брякал.
На брюхе ползал по-пластунски
Солдатом роты минометной
И в мире не было простушки
В меня влюбиться мимолетно.
Мне жизнь дарила жар и кашель,
А чаще я с ней не был шелков,
Когда давился пшенной кашей
Или махал пустой кошелкой.
Влюбленный в черные деревья
И свет восторгов незаконных,
Я не внушал к себе доверья
Издателей и незнакомок.
Я был простой конторской крысой,
Знакомой всем грехам и бедам,
Водяру пил, с начальством грызся,
Тайком за девочками бегал.
И все-таки я был поэтом,
Я был взаправдвшним поэтом…
Сто тысяч раз — я был поэтом!
И подыхаю, как поэт.”
Поэты — Евтушенко, Межиров, Окуджава, другие — поддерживали с ним связь, безуспешно пытались помочь.
А потом произошло триумфальное возвращение. Если память меня не подводит, это было то ли в 1987, то ли в 1988 г. Мы, харьковчане, были тогда одержимы идеей выдвинуть на предстоящих выборах в Народные депутаты В. Коротича и Е. Евтушенко. Мы бегали на митинги, милиция нас гоняла. И вот помню выступающего Евтушенко, под дождем возле вечного огня, а может быть нас к этому времени уже перегнали к памятнику Гоголя на Театральный сквер, но кто-то сказал Евтушенко, что здесь Чичибабин. И Евтушенко вытащил его из толпы, худого высоченного, с какой-то нелепой кошелкой в руках. Он что-то прочел, но это было только начало. Следующее воспоминание: переполненный огромный зал “Дома культуры железнодорожников” и Чичибабина, более двух часов подряд читающего свои стихи. Наверное, в эти два часа он был счастлив!
Затем последовала серия выступлений в Киеве, в Москве по Центральному телевидению, восстановление в Союзе писателей, поездки в Германию и Израиль, Государственная премия (1991г.), премия им. Сахарова “За гражданское мужество”, присужденная ему писательским объединением “Апрель». Два фильма (один по первому каналу ТВ, другой — снятый в Харькове).
Но все это были “цветы запоздалые”, как и сам поэт, запоздалый поэт-шестидесятник.
“Сними с меня усталость, матерь смерть!
Я не прошу награду за работу,
Но ниспошли остуду и дремоту
На мое тело, длинное, как жердь.
Я так устал, мне стало все равно…
Ко мне всего на три часа из суток
Приходит сон, томителен и чуток,
И в сон желанье смерти вселено.
Мне книгу зла читать невмоготу,
А книга блага вся перелисталась.
О матерь смерть, сними с меня усталость,
Укрой рядном худую наготу.
На голову и грудь дохни своим ледком,
Чтобы уснуть легко и беспробудно.
Я так устал, мне сроду было трудно
То, что другим привычно и легко.
Я верил в дух, безумен и упрям,
Я бога звал и видел ад воочью.
И рвется тело в судорогах ночью,
И кровь из носа хлещет поутрам.
Одним стихам вовек не потускнеть.
Но сколько их останется, однако?
Я так устал, как раб или собака,
Сними с меня усталость, матерь смерть!”
15 декабря 1994 г. поэт умер. Вряд ли он ужился бы и с новой украинской властью, Чичибабин всегда был неудобен любой власти и “несвоевременен” для любого времени. Вот кусочек из одного его последнего стихотворения, плача по СССР :
“…Нам бездной обернулась высь
И гаснет белый свет.
Мы в той отчизне родились,
Которой больше нет!”
Я назвал эту главу “Антиподы”, поскольку вторым моим героем является поэт Михаил Щербаков. Щербаков, слава богу, не имеет чичибабинской биографии. Родился в 1963 году в г. Обнинске, городке ученых, недалеко от Москвы. Окончил филологический факультет МГУ. Пишет стихи — баллады, которые сам же исполняет. Когда-то, говорят, играл на гитаре в концертах Ю. Кима, сейчас выступает самостоятельно. Выпускает книги и диски. Ну вот, тоже мне биография!
Чичибабин был целиком погружен, скорее насильственно, чем по собственному желанию, в политическую жизнь. Для него, говоря словами Евтушенко, “поэт в России — больше, чем поэт!” Щербаков, к счастью для него и для страны, просто поэт. К счастью для страны, потому что ей повезло получить передышку. Надолго ли? К счастью для Щербакова, потому что это его собственный выбор.
Впервые я попал на концерт Щербакова в Чикаго. Произошло это по рекомендации моих молодых друзей. Впечатление было приятное. Почитал его стихи, от некоторых пришел в полный восторг. Потом, когда он был в Милуоки, удалось перекинуться несколькими фразами.
Что ж, Михаил Щербаков вполне вменяемый и, несомненно, очень талантливый человек. Стихами сейчас в России не прокормишься, а вот концертами прокормиться можно, тем более что и его мелодии хороши. В чем Михаил, по-моему, ошибается, так это в том, что его стихи неразрывны с его музыкой. Не думаю, что это так. Щербаковские мелодии не таковы, чтобы петь их за столом. Поэтому постепенно они забудутся. А вот стихи останутся!
Вот и давайте “пробежимся” по стихам Михаила Щербакова. Первое написано им в восемнадцать лет, оно так и называется -“Восемнадцатый февраль”. Стихи приятные, хотя мне приходилось читать стихи и получше. Но вот что здесь мило: удивительно точно переданы ощущения мальчика этого возраста, уж поверьте мне — старику. В этом возрасте мы одинаково охотно запрыгнем в постель к подруге и с облегчением примем отказ, потому что женщин мы, на самом деле, еще боимся. А еще в этих стихах и некое гусарство, и желание казаться взрослее, искушеннее. В общем, читайте и слушайте:
“Ах, оставьте вашу скуку!
Я не верю в вашу муку,
Дайте руку, дайте руку!
И забудьте про мораль,
Загляните-ка в окошко,
Там увидите дорожку,
Где уходит понемножку
Восемнадцатый февраль.
Я скатился со ступенек-
Был букет, остался веник…
Нету денег, нету денег,
И не будет, как ни жаль.
Вы прекрасны, дорогая,
Я восторженно моргаю
И вдобавок предлагаю
Восемнадцатый февраль.
Восемнадцатая вьюга
Вновь меня сбивает с круга.
Восемнадцатой подругой
Вы мне станете едва ль,
Пусть меня не хороводит
Ваша ласка в непогоду.
Я и рад бы, да уходит
Восемнадцатый февраль.
Вот такой, не по злобе я,
Просто стал еще слабее
И прикинулся плебеем,
Романтичный, как февраль.
А тонуть я буду в спирте…
Дорогая, вы не спите?
Я уйду, вы извините-
Восемнадцатый февраль!
Ах, зачем же нам тоска-то,
Ведь весна уже близка так?
Эх, достать бы нам муската
Да разлить его в хрусталь…
Я все раны залатаю,
Я растаю, пролетая.
Я дарю вам, дорогая,
Восемнадцатый февраль.”
А это стихотворение написано через четыре года после первого. Но это уже стихи мастера. Удивительно энергичный ритм, да и вообще…
“Помнишь, как оно бывало!
Все горело, все светилось,
Утром солнце как вставало
Так до ночи на садилось,
А когда оно садилось
Ты звонила мне и пела-
“Приходи, мол, сделай милость,
Рассказать, что солнце село”.
И бежал я, спотыкаясь,
И хмелел от поцелуя,
И обратно шел шатаясь,
Распевая “аллилуйя”,
Шел к приятелю и другу,
С корабля на бал и с бала
На корабль, и все по кругу
Без конца и без начала.
На мгновенья рассыпаясь,
Как на искры фейерверка,
Жизнь текла, переливалась,
Как цыганская венгерка.
Все по кругу, честь по чести,
Ни почетно, ни позорно,
Но в одном прекрасном месте
Оказался круг разорван.
И впервые черный ветер
Загудел, навстречу дуя,
А я даже не заметил,
Распевая “аллилуйя”,
Сквозь немыслимую вьюгу,
Сквозь ужасную поземку
Я летел себе по кругу
И не знал, что он разомкнут.
Лишь у самого разрыва
Я неладное заметил
И воскликнул -что за диво-,
Но движенья не замедлил.
Я недоброе почуял
И бессмысленно, но грозно
Прошептал я “аллилуйя”,
Да уж это было поздно.
И всемирные теченья
И всесильные потоки,
Что диктуют направленья
И указывают сроки,
Управляя каждым шагом,
Понесли меня, погнали
Фантастическим зигзагом
По неведомой спирали.
И до нынешнего часа,
До последнего предела
Я на круг не возвращался,
Но я помню, как ты пела.
И уж если возвращенье
Совершить судьба заставит,
Пусть меня мое мгновенье
У дверей твоих застанет.
Неприкаянный и лишний,
Возвратившийся к истоку –
И пускай тогда всевышний
Приберет меня до срока.
А покуда ветер встречный
Все безумствует, ликуя,
“Аллилуйя, путь мой млечный!
Аллилуйя, аллилуйя!”
И хотя в финале явственно просвечивает есенинское: “Когда вернусь я в отчий дом, чужою радостью утешусь. В зеленый вечер под окном на рукаве своем повешусь” и т. д. вплоть до строк “и необмытого меня под лай собачий похоронят”. Но, повторяю, это уже стихи мастера.
А вот это уже вообще ни на что не похоже:
Сейчас на площади толпа и гомонит, и рукоплещет.
Из дальних стран пришел корабль, его весь город ожидал.
Горит восторгом каждый лик и каждый взор восторгом блещет,
Гремит салют, вздыхает трап, матросы сходят на причал.
Сиянье славы их пленит, их будоражит звон регалий,
У них давно уже готов ошеломляющий рассказ,
Как не щадили живота и свято честь оберегали,
И все прошли, и превзошли, и осознали лучше нас.
Ты знаешь, я не утерплю, я побегу полюбоваться,
Я ненадолго пропаду, я попаду на торжество.
Ну сколько можно день и ночь с тобой одной лишь оставаться
И любоваться день и ночь тобой — и больше ничего.
Ведь мы от моря в двух шагах и шум толпы так ясно слышен,
Я ощущаю рокот волн, я внемлю пушечной пальбе,
Но ты ужасно занята, ты ешь варение из вишен
И мне не веришь ни на грош, и я не верю сам себе.
Изгиб пленительной руки, всегда один и вечно новый,
И в ложке ягодка дрожит, недонесенная до рта,
Не кровь, не слезы, не вино, всего лишь только сок вишневый,
Но не уйти мне от тебя и никуда, и никогда!
Да, любовь, даже счастливая, это все равно рабство, пусть даже добровольное, желанное, но рабство!
Когда я спросил Михаила, знает ли он еще что-нибудь написанное в таком размере, он сразу ответил: «Ну, что вы! Конечно есть!” Но потом мы уже вместе искали такой размер, но так и не нашли. Жизнь поэзии продолжается!
Поэзия Щербакова, антипод чичибабинской. Она вне времени и пространства. Трудно даже установить страну, в которой живет автор. Хотя по мироощущению он несомненный славянин.
Когда надежды поют, как трубы,
И нас дурманит их сладкий дым,
Они предельны, они сугубы
И так нетрудно поверить им.
И вот дорога, и вот стоянка,
Вокзал и площадь в цветах, в цветах…
Трубач смеется -“Не плачь, славянка!
Восток дымится!” Шинель в крестах!
Пройдет пол века. Иные губы
Целуют жадно мундштук тугой,
И вновь надежды поют, как трубы,
Пойди попробуй поспорь с трубой!
И вновь дорога, и вновь стоянка,
Вокзал и площадь в цветах, в цветах…
Трубач смеется, славянка плачет,
Восток дымится. Земля в крестах.”
А вот корчма. Чуть было не сказал: “Корчма на польской границе” — неизвестно на какой границе. И бывший романтик, ныне превратившийся в карточного шулера:
“Ни сном , ни духом! Ни днем ни ночью
Стрельбе не внемлю — сижу, сдаю.
Рука не дрогнет, мне все равно чью
Попортят шкуру. Пусть хоть мою.
Ушел налево король марьяжный.
Валет червовый — не бе, ни ме…
Где жизнь оставить, вопрос не важный.
Оставлю, значит, свою в корчме.
Ребята с юга пришли с деньгами,
Рискуют с чувством, пока вничью.
Они в набеге не плохо взяли…
Стрельба — стрельбою. Сижу, сдаю.
Ушел направо валет червонный –
Плюсую двести, пятьсот в уме,
А где подохнуть — вопрос решенный,
Уж, если сдохнуть, так здесь, в корчме.
Ребятам впору любые цены.
Двойные ставки кладут на стол,
Скитались долго, вернулись целы.
С собою звали, я не пошел.
Держу осанку здоровым боком.
Ногою двинуть могу едва,
Сверлю счастливцев единым оком.
Пошел бы с ними, имел бы два.
Но ртом разбитым чту тыщу к тыщам.
Тут будь без глаза, не будь без рук!
Еще посмотрим, кто завтра нищим
Отчалит утром в набег на юг!
Губа присохнет, бедро срастется,
О мелких ребрах не говоря.
А кто наутро не разочтется,
Спроси об этом у корчмаря.”
Когда-то молодой Щербаков, речь, конечно, идет не о самом поэте, а о его, так сказать,
“лирическом герое”, утверждал свой путь “фантастическим зигзагом по неведомой спирали”. На деле путь “лирического героя” всегда предопределен. А для доказательства я сошлюсь на стихи очень старого поэта Дж. Г. Байрона. Перевод, извините, мой. Но очень старый, сделанный много лет назад. Тогда выражения “дорога в никуда” или “берег надежды” еще не были так затерты. Сейчас я бы их не употребил. Но, что сказалось, то сказалось.
“Нет радостей, что может дать нам жизнь,
В замену тех, какие отнимает,
Когда жар первых мыслей остывает,
И грустно вянут чувства миражи.
Румянец щек бледнеет, но скорее-
Румянец сердца. Те, кто уцелеет,
Немногие, кто душу сохранит
И вынесет из кораблекрушенья,
Без компаса на мели преступленья
Выносятся, или избитый бриг
Уносит шторм. В тумане гаснет крик
И гулкий океан страстей безбрежный
Берет нас в плен. И на берег надежды
Напрасно стрелка черная манит.
И вот тогда ложится в душу холод,
Подобный смерти, сердце цепенеет
К своим несчастьям и не смеет
Сочувствовать другим. И долог, долог
Угрюмый путь, дорога в никуда.
Еще блестят глаза, но это отблеск льда.”
Сейчас поэт Щербаков вступает в очень трудный временной отрезок своей биографии, когда юношеский темперамент должен постепенно сменяться житейской мудростью, как у поздних Кирсанова или Мартынова. Если этот перелом пройдет успешно, мы еще многому порадуемся, а если нет, то и того, что поэт сделал до сих пор, достаточно, чтобы оставить свой яркий след. А пока популярность Щербакова очень велика. Она в десятки раз, сужу по числу цитирований в интернете, больше, чем политическая поэзия Чичибабина.
А вот что будет, “когда потребует поэта к священной жертве Аполлон”?
2006
Прошло около восьми лет с моего рассказа-лекции об этих двух, таких непохожих поэтах. И вдруг я стал получать просьбы типа, «расскажите еще что-нибудь о Чичибабине». И тогда подумалось — а почему бы и нет? И опять вместе со Щербаковым. Популярность последнего разрослась до полутора миллионов (!) упоминаний в интернете, а Чичибабин уже больше ничего написать не может. В этом году — грустный юбилей, двадцать лет со дня его смерти. Вот и сопоставить бы творчество одного активно действующего поэта с посмертной жизнью другого. Правда, новости до меня доходят с большим опозданием. Ну, что есть! Что изменилось за это время? Возьмем в поводыри Щербакова:
«Что изменилось в эти двенадцать месяцев, угадай с налёта.
Правильно, ничего почти или очень мало. Пустой был срок.
Публика шевелилась довольно вяло, пыхтя, созидала что-то,
после пыхтя ломала. В итоге минус, но он не весьма глубок…”
А изменилось многое. Русско-грузинская, а теперь и русско-украинская войны. Передышка, о которой я писал 8 лет назад, видимо закончилась. А Сталин чуть было не был признан «лицом России». Я уже цитировал раньше кусочек из чичибабинского стихотворения на эту тему. Теперь уместно процитировать его почти полностью:
Однако радоваться рано —
и пусть орет иной оракул,
что не болеть зажившим ранам,
что не вернуться злым оравам,
что труп врага уже не знамя,
что я рискую быть отсталым,
пусть он орет, — а я-то знаю:
не умер Сталин.
Как будто дело все в убитых,
безвестно канувших на Север.
А разве веку не в убыток то зло,
что он в сердцах посеял?
Пока есть бедность и богатство,
пока мы лгать не перестанем
и не отучимся бояться, —
не умер Сталин.
Пока во лжи неукротимы
сидят холеные, как ханы,
антисемитские кретины
и государственные хамы,
покуда взяточник заносчив
и волокитчик беспечален,
пока добычи ждет доносчик, —
не умер Сталин.
И не по старой ли привычке
невежды стали наготове —
навешать всяческие лычки на
свежее и молодое?
У славы путь неодинаков.
Пока на радость сытым стаям
подонки травят Пастернаков, —
не умер Сталин.
А в нас самих, труслив и хищен,
не дух ли сталинский таится,
когда мы истины не ищем,
а только нового боимся?
Я на неправду чертом ринусь,
не уступлю в бою со старым,
но как тут быть, когда внутри нас
не умер Сталин?
Клянусь на знамени веселом
сражаться праведно и честно,
что будет путь мой крут и солон,
пока исчадье не исчезло,
что не сверну, и не покаюсь,
и не скажусь в бою усталым,
пока дышу я и покамест
не умер Сталин!
1959
Да, приходится думать, что этим стихам (увы!) суждена очень долгая жизнь!
Недавно с большим опозданием ко мне в руки попала книга, изданная в Харькове еще в 1998 году, — «Борис Чичибабин в статьях и воспоминаниях». И вот, читая эту книгу, я понял, что поэзия Чичибабина неотделима от его биографии, от его личной жизни, его женщин, что все его стихи, в них нет ничего придуманного, — они как бы «пропущены через сердце».
Начнем с того, что из «Вятлага» в 1951 году он вернулся вместе с Клавой Поздеевой — сотрудницей этого лагеря. Напомню, что Чичибабин был демобилизован из армии по инвалидности и в лагере бывали случаи, когда с работ в барак его приходилось тащить буквально на руках. И вот, его, доходягу, Клава там не раз спасала. Она сама была очень больным человеком (тяжелая эпилепсия) и, освобождаясь из лагеря, Чичибабин уговорил ее поехать с ним — в Харькове климат помягче, врачам можно показаться. Не знаю, что это был за брак, но через пару лет Чичибабин радостно сообщал друзьям: -Клава выходит замуж!
Через пару лет, работая бухгалтером в домоуправлении, Чичибабин регистрирует брак с паспортисткой того же домоуправления Матильдой Якубовской (домашние звали ее просто Мотя). Про нее впоследствии друзья Чичибабина наговорили много недобрых слов и, по-моему, зря.
Из мелких обмолвок возникает примерно такая картина:
Мотя являлась владелицей «дворца» под самой крышей т.е. комнаты то ли в десять, то ли в двенадцать квадратных метров. А поскольку Чичибабин был личностью публичной, туда набивалось человек по двадцать гостей, а иногда приходилось открывать дверь на лестничную площадку. Для непоместившихся. Зная нравы харьковчан того времени, я догадываюсь, что выпивку гости соображали приносить с собой, а вот закуска , а потом уборка -все это доставалось хозяевам. И Мотя все это терпела, хотя она была настоящей украинской женщиной и могла при случае дать доброго прочухана и мужу, и его приятелям. Одного у нее нельзя отнять
— даже по отзывам недоброжелателей она, далекая от поэзии вообще, безошибочно определяла, какие стихи мужа ему удались, а какие не очень. Вместе они прожили лет двенадцать.
А жизнь-то стала налаживаться. И квартиру Борис получил, и в Союз писателей приняли, и дачка-сарайчик недалеко от источника Сковороды возникла, и даже деньги появились. Вот этого, по-моему, Мотя вынести не смогла («Да я ж его.. Да.. И кто теперь в доме главный? »). Отношения обострились.
Уходит в ночь мой траурный трамвай.
Мы никогда друг другу не приснимся.
В нас нет добра, и потому давай простимся.
Кто сочинил, что можно быть вдвоем,
лишившись тайн в пристанище убогом,
в больном раю, что, верно, сотворен
не Богом?
При желтизне вечернего огня
как страшно жить и плакать втихомолку.
Четыре книжки вышло у меня.
А толку?
…………………………………………………….
Я все снесу. Мой грех, моя вина.
Еще на мне и все грехи России.
А ночь темна, дорога не видна…
Чужие…
……………………………………………………….
Да, были и грехи:
Придет черед, и я пойду с сумой.
Настанет срок, и я дойду до ручки.
Но дважды в месяц летом и зимой
мне было счастье вечером с получки.
Я набирал по лавкам что получше,
я брился, как пижон, и, Бог ты мой,
с каким я видом шествовал домой,
неся покупки вечером с получки.
С весной в душе, с весельем на губах
идешь-бредешь, а на пути — кабак.
Зайдешь — и все продуешь до полушки.
Давно темно, выходишь пьяный в дым,
и по пустому городу один — под фонарями, вечером,
с получки.
И как результат, да какой там результат, — просто сбежал. И это как раз совпало с началом гонений, запретом печататься, исключением из Союза писателей. Это было тяжелое время для Чичибабина.
Сними с меня усталость, матерь смерть…
Это было написано как раз тогда.
Неожиданной моральной поддержкой в это время оказался приезд в Харьков Мустафы Джемилева с подарками от татарского народа. Помните?
Колонизаторам — крышка!
Что языки чесать?
Перед землею крымской совесть моя чиста.
Крупные виноградины…
Дует с вершин свежо.
Я никого не грабил.
Я ничего не жег.
………………………….
Проверить хотелось версийки
приехавшему с Руси:
чей виноград и персики
в этих краях росли?
Шел, где паслись отары,
желтую пыль топтал,
«Где ж вы,— кричал,— татары?»
Нет никаких татар.
……………………………………………
Умершим — не подняться,
не добудиться умерших…
но чтоб целую нацию —
это ж надо додуматься…
………………………….
Кстати, не следует думать, что он как-то особенно любил крымских татар. Этот нелепый человек любил всех
Армения, горе твое от ума,
Ты боли еврейской двойник.
Я сдуну с тебя облака и туман.
Я пил из фонтанов твоих….
С Украиной в крови я живу на земле Украины.
И, хоть русским зовусь, потому что по-русски пишу,
На лугах доброты, что ее тополями хранимы
Место есть моему шалашу…….
И есть только один народ, который он позволяет себе ненавидеть. Ненавидеть потому, что любит больше всех. Это русский народ.
Мы все привыкли к страшному,
На сковородках жариться.
У нас не надо спрашивать
Ни доброты, ни жалости…
Я вижу зло и слышу плач,
И убегаю жалкий прочь.
Коль каждый каждому палач
И никому нельзя помочь…
Вся русская история (напомню, что до начала войны он учился на историческом факультете), все Иваны Грозные и Петры Великие, все представляется ему непрерывной кровавой смутой .
Знать с великого похмелья
Завязалась канитель:
То ли плаха, то ли келья,
То ли брачная постель.
То ли к завтраму, быть может,
Воцарится новый тать…
И никто нам не поможет,
И не надо помогать…
Тебе, моя Русь!
Не богу, не зверю –
Молиться молюсь,
а верить — не верю!…
А корни всех этих бед по Чичибабину ( и это, конечно, не позиция профессионала-историка, а религиозно- эмоциональная реакция поэта) находятся там, в старой истории убийства Бориса и Глеба. Вкратце напомню, если кто забыл:
В начале 11 века умер киевский князь Владимир. По стечению обстоятельств ближе всех оказался сын Владимира Святополк (его потом прозвали «окаянным»), который и стал править в Киеве. А к двум ближайшим соперникам на княжение Борису и Глебу Святополк подослал убийц. Вот это и был тот самый «первородный грех» братоубийства, за который Россия
расплачивается уже целое тысячелетие. «Каин, где твой брат Авель?» Эта трагедия для Чичибабина носит почти космический характер.
Ночью черниговской с гор араратских,
шерсткой ушей доставая до неба,
чад упасая от милостынь братских,
скачут лошадки Бориса и Глеба.
………………………..
Ныне и присно по кручам Синая,
по полю русскому в русское небо,
ни колоска под собой не сминая,
скачут лошадки Бориса и Глеба.
Я на время отступил от последовательности событий, прервав его где-то на уровне 1968 года, самого тяжелого для Чичибабина времени. Спасла его тогда встреча с Лилей Карась. Женщины вообще или спасают поэтов, или убивают их. Так вот — это было спасением! Очень мягко она сумела упорядочить его жизнь, возникли уже знаменитые «чичибабинские среды». Вместе они, в меру своих возможностей, побывали в разных уголках страны и прожили вместе 26 лет. После Чичибабина осталось большое число лирических стихотворений, посвященных Лиле, к которым я не смею прикасаться руками постороннего.
И все-таки вдумайтесь: четыре года войны, пять лет лагерей, более двадцати лет изгнания из литературы! Да отнимите у Мишеля Лермонтова хотя бы любые десять лет, чтобы от него осталось?
Из всех скотов мне по сердцу верблюд
Передохнет — и снова в путь, навьючась.
В его горбах угрюмая живучесть,
века неволи в них ее вольют.
……………………………………………
Мне, как ему, мой Бог не потакал.
Я тот же корм перетираю мудро,
и весь я есть моргающая морда,
да жаркий горб, да ноги ходока.
Эту часть моего рассказа я завершу еще одним пронзительным стихотворением:
Сколько вы меня терпели!..
Я ж не зря поэтом прозван,
как мальчишка Гекльберри,
никогда не ставший взрослым.
Обратите внимание — поэтом Чичибабин называет себя только в стихах. Очевидцы рассказывают, что при первом знакомстве Евтушенко, протянув руку, представился : Евтушенко, поэт . И получил ответ: Чичибабин, бухгалтер.
Дар, что был неждан, непрошен,
у меня в крови сиял он.
Как родился, так и прожил –
дураком-провинциалом.
Не командовать, не драться,
не учить, помилуй. Боже,-
водку дул заради братства,
книгам радовался больше.
Детство в людях не хранится,
обстоятельства сильней нас,-
кто подался в заграницы,
кто в работу, кто в семейность.
Я ж гонялся не за этим, я
и жил, как будто не был,
одержим и незаметен,
между родиной и небом.
………………………….
Кем-то проклят, всеми руган,
скрючен, согнут и потаскан,
доживаю с кротким другом в
одиночестве бунтарском.
Сотня строчек обветшалых –
разве дело, разве радость?
Бог назначил, я вещал их,-
дальше сами разбирайтесь.
…………………………….
А когда настанет завтра,
прозвенит ли мое слово в
светлом царстве Александра
Пушкина и Льва Толстого?
В свой последний приезд в Харьков я назначал свидания своей знакомой на улице Чичибабина пол его барельефом. И тогда вдруг почему-то вспомнились стихи другого поэта по другому поводу, написанные сто пятьдесят лет назад:
Не предавайтесь особой унылости:
Случай предвиденный, чуть не желательный.
Так погибает по божией милости
Русской земли человек замечательный
……………………………………………..
Кончилось время его несчастливое,
Всё, чего с юности ранней не видывал,
Милое сердцу, ему улыбалося.
Тут ему бог позавидовал:
Жизнь оборвалася.
Так может Чичибабин прав? Что же это, в самом деле, за страна, где, что бы ни происходило, ничего не меняется!
Если в своих стихах Чичибабин виден весь, как на ладони, то читая стихи Щербакова, мы не узнаем об авторе практически ничего. Но творческий метод за это время сложился полностью. А мастерство? А мастерство было всегда. Вот почитайте стихи 1995года:
Предположим, герой – молодой человек, холостой кавалер,
должен ехать в провинцию, дней этак на десять, делать дела.
Расставаясь с избранницей, он орошает слезой интерьер
и, пожалуй, не врет, говоря, что разлука ему тяжела.
Заклинает богами земли и морей .
без него не подмигивать здесь никому,
в сотый раз, напоследок, уже у дверей,.
умоляет писать ему, что бы там ни было, в день по письму,
рисовать голубка на конверте и слать непременно скорей –
и красавица тем же вполне от души отвечает ему:
обещает писать, ободряет кивком,
одаряет цветком – наконец, отпускает
и в десять минут забывает о нем.
А герой, повелев ямщику не зевать,
через сутки пути прибывает на место,
въезжает в гостиницу и принимается существовать.
Ну вот, взгляните! Какой удивительно свободный язык, несмотря на сверхдлинную строку. Тут бы и сам Александр Сергеевич мог позавидовать. Михаил Щербаков — поющий поэт. Свои публикации он сопровождает записью аккордов, но поскольку не все обладают знаниями в этой специфической музыкальной грамоте, разбивкой строк я попытался хотя бы приблизительно передать ритмику стихотворения. Остальное я привожу в авторском написании.
То есть, это он движется с делом и без, в экипаже и нет
озирает окрестности в виде замшелых прудов и скульптур.
Что ни день на подарки понятно кому не жалеет монет,
покупая смарагдовый хлам и серебряный всякий сумбур.
Или в номере (кстати, весьма дорогом)
вечерами письма от негодницы ждёт.
Изнывает со скуки, дурак дураком,
не пьянея глотает ликёр и бисквит без охоты жуёт.
Ожидает конверта с условным на нём от руки голубком
и, томясь ожиданьем, шагает по бархату взад и вперёд.
А кокетка не помнит, она занята,
что ни день ежечасно её с головой
поглощает забота то эта, то та.
То непрошеный гость у неё, то мигрень,
то канун маскарада, то сам маскарад,
то верченье столов, то большая примерка — и так что ни день.
Предположим, неделя проходит, он ждёт, а письмо не идёт.
То есть рухнули связи, обмякли устои, померкли миры.
Почтальоны ушли, вероятно, в какой-нибудь горный поход
и один за другим, вероятно, упали с высокой горы.
Проведя две ужасные ночи без сна,
на девятые сутки в единый приём
он снотворного склянку, что свалит слона,
осушает, и мрак наконец оглушает его забытьём.
В это самое время внезапно о нём вспоминает она.
То есть в ту же секунду она невзначай вспоминает о нём.
И, конечно, бросается прямо к бюро,
из бюро вынимает конечно, бювар,
из бювара бумагу берёт и перо.
И строкою строку погоняет строка,
и к рассвету посланье выходит густым,
как почтовый роман, а могло быть и гуще, да ночь коротка.
На десятые сутки с утра одевается наш кавалер,
выпивает свой кофе, причём даже с юмором смотрит в окно.
А затем не спеша тормошит саквояж, достаёт револьвер
и, конечно, стреляется, прямо на бархате, что не умно.
А конверт и надписан уже, и закрыт
(не без помощи воска, смолы и огня),
силуэт голубка в уголке не забыт, путевые издержки рассчитаны, нарочный сел на коня…
Остальные детали впоследствии следствие определит.
А пока угадайте, что в этом во всём привлекает меня.
Ну, конечно же, нарочный, Боже ж ты мой!
Как он это поскачет сейчас, полетит,
не касаясь дороги, помчится стрелой.
А часа через два, ни с того ни с сего,
на дворе постоялом я встречу его
и в глаза посмотрю со значением, но не скажу ничего.
Разговаривать некогда, да и зачем?
Господа пассажиры, четвёртый звонок!
Занимайте места, je vous prie, je vous aime,
я ваш новый форейтор, а кто не согласен – вот Бог, вот порог.
Решено, что мы едем в Эдем, это значит, мы едем в Эдем.
Занимайте места, господа вояжёры. Таков эпилог.
Или, может, эпиграф. Не всё ли равно?
Я их, знаете, путаю: префикс один,
да и корни по смыслу считай за одно.
Ох уж эти мне эллины! Этот язык!
Уж и как ни вникал я в него, а не вник.
Между тем не последний, по общему мнению, был ученик.
Вот так!
(Это я вместо заключительного аккорда, эдакое «пум-пум»).
Здорово, да? Вот только, зачем? И чему мы здесь должны научиться? -Да не берите в голову! Вам же с самого начала сказали — «предположим», нельзя к этой жизни относиться всерьез. Для чего вообще пишут стихи — это загадка и не мне ее решать. А вот -как пишут- это я могу догадаться. И как пишет стихи Михаил Щербаков, в частности.
Щербаков — поэт «вне времени и пространства» (кажется, я это уже говорил), хотя наиболее комфортно он чувствует себя где-то в девятнадцатом веке. Итак, сначала придумывается какая-то история. Начало и конец ее выбрасываются, а некий отрывок нам преподносится. Это такое кратковременное окошко неизвестно в какое место и в какие времена. Удивительно, но в каком-то смысле Щербаков близок имажинистам серебряного века: задача поэзии — создавать образы. Часто это все удается расшифровать, но иногда Щербаков, как бы это сказать, заигрывается. И тогда стихи становятся неким подобием «песен тревоги» — жанр, который придумал В. Высоцкий. Если стихи Чичибабина пропущены «через сердце», то у Щербакова это продукт умственной деятельности, плюс воображение, плюс великолепная техника. Как это бывает? Вот вам пример:
Длятся стансы, шьются. Клякса, прочерк, штрих.
Трефы, бубны, шар лотерейный, счастье с блюдца.
Милые эти фанты, люблю я их.
Лепишь, вроде, лепет. Ловишь воздух ртом.
Вроде вздор. Но чу: в парадном шаги и трепет.
Вот оно, заклинанье-то, было в чем.
Кто там? Гости? Здрасте. Встанешь, глянешь. Ах.
Лунным бликом дама входит, неясной масти,
новость несёт, волнуется. Вся как взмах.
Новость — чистый триллер. Бойня номер пять.
Есть, мол, некий гангстер. Мюллер по кличке «Шиллер».
Он-де намеревался меня взорвать.
Шиллер? Как же, знаю. Был здесь только что.
Мебель в норме. Разве чуть обгорела с краю.
Он положил взрывчатку не в то кашпо.
Альфа, бета, гамма. Крибле, крабле, бумс.
Гнаться? Драться? Снять с него скальп? Ну что вы, дама!
Он уже сел в метро или троллейбус.
Взвесьте, дама, дважды. Это ж был бы мрак,
если б, то есть, я — вот тут же, сейчас, при вас же
– взял бы алмазный круг и точил тесак.
Факты против, факты. Люди, годы, жизнь.
Мне ли мчаться вскачь, кого-то хватать за фалды?
Ах ты, кричать, пиноккио! Ну, держись.
Альфа, бета, гамма. Квинтер, финтер, жес.
Раз уж драма, то не гиньоль, умоляю, дама.
Пусть водевиль, уж если нельзя без пьес.
Факты, фанты. Ладно. Люди, годы. Пусть.
Бросьте, дама, всё ли под этой луной досадно?
Выпьемте «Bloody Mary», забудем грусть.
Пять ли действий в пьесе, шесть ли, после — тьма.
Пусть мы, дама, лучше сперва потеряем в весе.
А уж потом, извольте, сойдём с ума.
Длится шепот, вьётся. Снится гному гном.
Он же — джокер, Шиллер, Мюллер и кто придётся.
Вот оно, заклинанье-то, было в чём.
Вот он перед вами — процесс написания. Сначала ожидание момента, «когда стихи свободно потекут», затем сама работа и эти вставки типа «минтер-квинтер», это всего лишь слова заполняющие пропуски, не нарушающие ритма. Типа «Ладно, потом доработаем». И, повторяю, читая стихи Щербакова, мы ничего не узнаем о самом авторе. Автор даже не прячется за очередной личиной, его просто нет.
И Щербаков сам это знает:
Неосторожно взяв почин впредь обходиться без личин,
склеить пытаюсь два словца от своего лица.
Битые сутки с тяжким лбом сиднем сижу, гляжу в альбом.
Что до словес — язык не враг. Что до лица – никак……
Конечно, его стихи со временем меняются, хотя сам творческий принцип остается незыблемым. Все чаще Щербаков, опираясь на ритм и музыку обходится без рифмы. А это жаль:
…….Теченье вод, бескрайний караван,
не разобрать, где дно, а где поверхность…
Сезон дождей в смятение поверг нас,
затеяв свой унылый балаган.
Далёкий город облик корабля
приобретает в этой непогоде.
Но там никто по палубам не ходит
и не стоит на вахте у руля.
Матросы спят, им горе не беда.
В сезон дождей предписано уставом
всё время спать, прикинувшись усталым…
Корабль дымит, но с места – никуда……
Посмотрите, какие «вкусные» рифмы- «поверхность — поверг нас» или «предписано уставом — прикинувшись усталым». Хотя и без рифм Щербаков хорош:
Хороших нет вестей, дурные тут как тут,
Анета влюблена.
С утра жильцы пускай не вслух о том шумят,
но глаз у всех косит.
Никто из первых рук не взял и взять никак не мог, но
ясно всем:
как есть влюбилась. Это ль не напасть?
Да плюс ещё туман с утра.
Сосед-флейтист обломки флейты в печке сжёг.
Анета влюблена.
К чему теперь турецкий марш, какой такой ещё
скрипичный ключ?
Извлёк из замши вещь, всего-то дел, нажал
покрепче и сломал.
Когда-то стройный клён, потом умельца труд,
зола, зола теперь.
В столице нынче сложный день, венки, повозки, траур,
медный звон.
Тиран скончался, город слёзы льёт по нём.
Анета влюблена.
Ведь вот привёл Господь родиться! Что за город?
Право, я дивлюсь.
Седьмой покойник за семь лет, привыкнуть бы, а он всё слёзы льёт.
Входи, прохожий, гостем будь, садись, велю сейчас
подать кувшин.
У нас тут, знаешь, цирк, бедлам, смешно сказать,
Анета влюблена……..
Ну и так дальше с тем же изяществом.
А вот стихи Щербакова последних лет, которые уже больше похожи на свободную англоязычную поэзию, мне, честно говоря, не нравятся, хотя, может быть, здесь я и неправ — надо бы послушать их в авторском исполнении.
Очень хорош Щербаков для краткого цитирования в какой-нибудь светской беседе. Ну например, когда твой приятель жалуется на житейские тяготы, как не сказать ему:
«… А служил бы ты в юнкерах, мон шер…»!
Имея в виду при этом щербаковское
Не возник в тебе ни второй Вольтер, ни тем более, Робеспьер…
А служил бы ты в юнкерах, мон шер, – офицер бы стал, например…….
И сочувственно кивнуть: « -Ну да, к чему теперь турецкий марш…»
Когда я пытаюсь рассуждать о стихах Щербакова, которыми я, несомненно, восхищаюсь, мне все чаще на ум приходят слова Белинского о «Горе от ума» Грибоедова, (излагаю на память, поскольку давно не читал «неистового Виссариона» ), что это произведение «уродливое в целом, но великое своими частностями». Ну посудите сами, нельзя же все свое творчество посвятить одной простой мысли: какая гадость этот мир , в котором мы живем! И когда я читаю щербаковское
Чепуха. Чепуха. Говорю тебе, всё чепуха.
И Ньютон чепуха. И законы его чепуха.
Я сперва возражал, сомневался: а вдруг да не этак.
Но потом возмужал и нашёл, что таки чепуха.
Я вперёд поглядел. Увидал впереди горизонт.
И назад повернул. Но и там полыхал горизонт.
Повезло, но потом. Повезло, повезло, да не очень.
Я словарь языка развернул, но и там горизонт.
Мы с тобой мотыльки. Мы всё время ползли не туда.
Я-то знал, я не полз. Я и всем говорил: не туда.
Мы никто, мы нигде. Мы с обеих сторон горизонта.
Мы туда повернём, где окажется, что не туда……..
…. даже сознавая, что так оно и есть ( а Щербаков в этом смысле далеко не единственный), и ползли мы, конечно, не туда, мне все же ближе чичибабинское:
Покуда есть охота
покамест есть друзья,
давайте делать что-то,
иначе жить нельзя.
Ни смысла и ни лада,
и дни, как решето, —
но что-то делать надо,
хоть неизвестно что.
Ведь срок летуч и краток,
Вся жизнь — в одной горсти,
так надобно ж в порядок хоть
душу привести.
Давайте что-то делать,
чтоб духу не пропасть,
чтоб не глумилась челядь и
не кичилась власть.
Никто из нас не рыцарь,
Не праведник челом.
Но можно ли мириться
с неправдою и злом?
Давайте делать что-то
и — черт нас побери- поставим Дон-Кихота
уму в поводыри!
Пусть наша плоть недужна
и безыcходна тьма,
но что-то делать нужно,
чтоб не сойти с ума.
Уже и то отрада
у запертых ворот,
что все, чего не надо,
известно наперед.
2014