Вечер, неизвестно какой. Заметки об Иосифе Бродском

Иосиф Бродский! В этом году ему бы было 70 лет. 28 января исполнилось 14 лет, как его уже нет. Широкая читающая публика относится к этому поэту с подчеркнуто — равнодушным почтением. Бродский — трудный поэт, трудный, читай непривычный, (я имею в виду его ритмы, иногда систему рифмовки). Часто его стихи в чем-то сродни «песням тревоги» В. Высоцкого, когда не стоит разбираться в грамматике или прослеживать сквозную смысловую канву — слушайте собственные эмоции! Но кроме равнодушных у Бродского есть и почитатели, есть противники… «Утонченность и надменная изысканность» – сказал о поэзии Бродского один из моих друзей, мнением которого я дорожу, хотя и не обязан во всем соглашаться. Кто же он был? Тема сегодняшнего разговора — как начинался Иосиф Бродский.

Помнится, году в 60-м мне показали несколько листков, где от руки были переписаны стихи поэта, мне неизвестного:

Чуть позже я эти стихи вам прочту полностью, а сейчас поверьте, что они запомнились сразу и навсегда, как и имя: Иосиф Бродский. Больше ничего мы тогда о нем в нашем славном городе Харькове не знали.

Затем пронесся слух, это уже был год 1964, что Бродского в Ленинграде судят «за тунеядство». Кажется, совсем недавно Хрущев стучал кулаком и предупреждал молодых поэтов , мол, «мы сажаем не только кукурузу». И вот — нате вам! Это уже потом были процессы над Даниэлем и Синявским, Гинзбургом, Галансковым и другими, но тогда…

Но давайте все по порядку. И ограничим тему разговора. Он пойдет не о великом поэте, не о нобелевском лауреате, члене многих академий, а до момента, это был 1972 год, когда Бродский покинул СССР. Именно этот период жизни поэта наиболее интересен лично для меня, именно здесь находятся истоки многих споров.

Жизнь после эмиграции — это особый разговор. Талантливых людей много. Среди них попадаются и гениальные. Но нужна еще и удача. Такой удачей для Бродского стало знакомство с Алексом Либерманом (кстати, женой Либермана была, не больше, не меньше, Татьяна Яковлева, та самая, которая не вышла замуж за Маяковского), художником, скульпторомконструктивистом-монументалистом. Одно из произведений Либермана вы можете видеть и у нас , если от Арт-музея посмотрите вниз к озеру. Там расположено некое безобразие из усеченных труб и конуса. Либерман был медиамагнатом, владельцем десятка журналов по искусству. Но, повторяю, это тема для специального разговора. Сегодняшний — это Бродский в СССР.

Я собираюсь почитать вам и стихи Бродского, относящиеся к этому периоду, стихи, которые нравятся мне самому, либо те, которые важны для темы разговора. Естественно, я не собираюсь ставить никаких оценок, не собираюсь отыскивать ту ступеньку — между Пушкиным и Пупкиным, где бы поместить пьедестал. Во-первых, и время еще не пришло, а во-вторых, мне это «не по чину». Могу только предупредить тех, кто захочет почитать что-нибудь из воспоминаний о поэте, — здесь нужно быть крайне осторожным, нужно все время быть начеку — кто это пишет: если действительный, без кавычек, друг — он будет подкрашивать картину в благостные тона, если друг, «так называемый», а таких уже объявилось множество, — тут ищите подмалевку противоположного свойства.

Еще одно замечание. Литература о Бродском, практически, необозрима. И с этим связана некая трудность. Некоторые высказывания о нем , врезавшиеся в память, я потом не смог найти в следующий раз. Поэтому цитаты привожу не дословно, хотя за точность смысла ручаюсь.

Итак, будущий нобелевский лауреат родился в 1940 (24 мая) году в Ленинграде в семье Александра Ивановича Бродского и Марии Моисеевны Вольперт. Вот уж повезло! Тебе еще только второй год пошел, а ты уже блокадник! Отец был в армии, а как Марии Моисеевне удалось сберечь в блокаду малое дите, теперь уже не спросишь, благо это была только одна блокадная зима, к следующей зиме их с сыном вывезли в Череповец, где мать, зная немецкий, работала переводчиком.

И вот тут мы уже сталкиваемся с двойственностью отношений — доброжелатель ограничится тем, что сказал я, скрытый «друг» обязательно добавит — «работала переводчиком в лагере для немецких военнопленных», а «настоящий друг» еще и не забудет, что, мол, была «майором Смерша». Ну в лагере, ну майором, ну и что? А ничего — просто изменяется некая окраска рассказа. Я, кстати, был знаком с одним бывшим майором Смерша — и что? А ничего, очень приличный, по-моему, был человек, отличный математик.

Отец в войну был военным фотокорреспондентом да так фотокорреспондентом и остался. («Настоящий друг», конечно, добавит — «на базе Балтийского Флота». Читай — «имел допуск на секретный объект»). Мать после войны работала бухгалтером (в управлении КГБ — добавит «настоящий друг»). Я так подробно останавливаюсь на этих мелочах, чтобы вы почувствовали ту атмосферу, которой окутано имя будущего поэта. Так сказать, под знаком пиковой дамы! Помните у Пушкина? Пиковая дама означает скрытое недоброжелательство. Ну, назвали мальчика Иосифом — хорошее еврейское имя. Так нет — надо задуматься, а не в честь ли великого корифея назвали? Ну, а если и так? Среди моих сверстников одного вообще звали Сталинтин, а были еще и девочки Интерна и Конармина.

«Настоящий» обязательно вспомнит, что над кроваткой маленького Иосифа висела фотография Сталина. Ну, так над моей — тоже висела. Мы жили тогда у тетки и на стене был этот портрет, а ее муж, дочь и зять в это время отбывали срок где-то под Воркутой. Тетке было виднее, какие портреты вешать! И вообще, чтобы что-нибудь понимать об этих людях, надо было жить в то время!

Взаимоотношения в семье Бродских, пожалуй, были непростыми. Иосиф потом вспоминал, что жил то у отца, то у матери, это только потом они съехались окончательно.

Вот, пожалуй, и все о семье. Хотя надо сказать, что семьи в это время не были решающим фактором. Бродский моложе меня на три года, мы одного поколения и, уж поверьте, что главными тогда были двор, улица и только тоненькая черта и некое везенье отделяли тебя от тюрьмы и прочих прелестей. «Я рос, как вся дворовая шпана» — вот это Высоцкий сказал абсолютно точно!

Ну, а школа? Бродский отучился в школе 7 классов. И это тоже само по себе ничего не значит.

Другой нобелевский лауреат, по физике, Гинзбург Виталий Лазаревич, тоже школу не закончил. Но не закончить школу можно по-разному. Не закончить седьмой класс с четырьмя двойками — это надо уметь! Правда, такой уважаемый человек, как Лев Лосев, нынче утверждает, что в советской школе вообще было нечему учиться, что это была ужас, а не школа. А вот здесь позвольте с уважаемым человеком не согласиться. Хорошая была школа! И учителя были хорошие! А потом, сразу после войны, к нам, в мужскую школу, а большинство из нас росли без отцов, пришли бывшие фронтовики, хромые, простреленные. Они, конечно, знали свой предмет не слишком хорошо, а, как метод воспитания, бывало, применяли шомпол, носимый в сапоге. Но это были люди честные! И вот по мере того, как эти люди овладевали профессией, поднималась и школа. Что же касается Бродского, то по определению одного из его «друзей» (Евсеева, кажется) в это время он был типичным «балбесом-второгодником». И тут, пожалуй, точнее не скажешь.

Но продолжим. Итак, уйдя из школы Иосиф Бродский стал…, да никем он не стал! Полгода на заводе, кочегаром в бане, матросом на маяке, помощником прозектора в городском морге… Тут есть одна пикантная деталь. В своей «Антологии современной поэзии» Е. Евтушенко пишет: «помощником прозектора в знаменитой тюрьме Кресты» . «Доброжелатель» Евтушенко, так сказать, «добавил красочки». Для колорита! На самом деле морг областной больницы и тюрьма Кресты всего лишь имели одну общую стену. Бродский потом рассказывал, что в морг его после прочитанной книги привело желание стать врачом. И не просто врачом, а нейрохирургом.

Охотно в это верю и даже догадываюсь, что это была за книга. Я ее тоже читал — книга А. Коптяевой «Иван Иванович». Но врачом скоро стать расхотелось. Пробовал еще куда-то поступать, чтобы учиться «на подводника». Не приняли. Плохо себе представляю, где могли учить на подводника после семи классов, но — допустим! А вот то, что не приняли, это здорово. При отмечавшейся во всех школьных характеристиках вспыльчивости и неуравновешенности характера — это была бы еще та «битва русских с кабардинцами»! Во всяком случае, ни о какой поэзии тогда еще и речи не было.

 

Несколько лет подряд Бродский провел, нанимаясь летом рабочим в геологические партии. В общей сложности с 1956-го до суда в 1964 году за ним числилось 13 эпизодических мест работы.

И вот тут что-то произошло.

Может быть, прочитанные стихи Бориса Слуцкого, во всяком случае одно из первых стихотворений И. Бродского «Еврейское кладбище» носит явные следы влияния Слуцкого, может что-то другое. Сам Бродский рассказывает об этом примерно так:

«Во время одной из геологических экспедиций я бродил по Якутску. И вот бродя по этому страшному городу, я случайно зашел в книжный магазин и среди ничего, там, правда, почти ничего не было, я увидал книгу стихов Баратынского. И, взяв ее, я вдруг понял — вот оно, вот этим, а ни чем другим надо заниматься».

И здесь тайна, первая тайна! Как в человеке просыпается Человек?

А любовь к Баратынскому Бродский сохранил на всю жизнь. Через много лет в кинофильме Е.

Рейна «Прогулки с Бродским» половина звучащих там стихов принадлежит Баратынскому. А дальше? А дальше все по-есенински:

С этого момента Бродский начинает читать свои стихи везде, где может найти слушателей, посещает, правда недолго, литературную студию при газете «Смена». Недолго, потому что немедленно разразился скандал. Скандал, причины которого мне непонятны. В 1959 году газета проводила , так называемый, турнир поэтов. И вот там, вместо согласованного ранее стихотворения «Еврейское кладбище», Бродский вдруг прочел свеженаписанное «Памятник Пушкину». А может, наоборот, за давностию лет истину не установить. Думаю, что все же читал «Кладбище» — слово «еврей» в эти годы полагалось произносить с понижением голоса. Вот эти стихотворения:

А вот второе стихотворение:

Вот такие стихи. Из-за чего скандал — совершенно непонятно. Скорее всего, просто из-за того, что согласовано было одно, а прочтено другое. Эдак каждый захочет! А где контроль, где рука на пульсе?

Но, как бы то ни было, публичный дебют состоялся, поэт родился. Появились новые друзья, одни получше, другие… Но об этом после.

В 1959 году Александр Гинзбург составил неподцензурный поэтический сборник «Синтаксис» и даже выпустил тиражом, страшно подумать, 120 экземпляров. Там были и стихи Иосифа Бродского.

Небольшое примечание: после того, как я дал этот текст почитать друзьям, на меня посыпались упреки, что стихотворение «Пилигримы» я исказил. Дело в том, что большинству оно запомнилось в варианте известного барда Е. Клячкина. Он написал песню на текст Иосифа Бродского и в его тексте есть некие расхождения с оригиналом. Но спорить с общественным мнением — дело совершенно безнадежное. Поэтому, то, что приведено выше, это как раз «вариант Клячкина».

Я уже упоминал о новых друзьях. Бродский водил дружбу с несколькими компаниями. Одна из них — ленинградские поэты Найман, Бобышев и Рейн, вторая — группа молодежи, увлекающаяся восточной философией. Из этой группы упомяну лишь Уманского. Но появился и «учитель жизни», некто Олег Шахматов, летчик, уволенный из армии , как говорил Бродский, то-ли за пьянку, то-ли за то, что ухаживал за командирскими женами, то-ли за то и другое вместе. Он был лет на десять старше Бродского, а для 18-летнего парня очень лестно, когда значительно старший считает тебя своим другом. Шахматов, по отзывам, был красив, музыкален и совершенно необуздан. Вот, например, один из эпизодов: Девушка-студентка, за которой он ухаживал, не впустила его в свою комнату в общежитии. Тогда этот умник, извините, пописал в свои галоши и бросил их в большую кастрюлю с супом, который девушки приготовили «на всех». В результате, естественно, схлопотал год тюрьмы за хулиганку. Отбыв срок, мотался по Средней Азии.

Однажды Иосиф получил письмо от Шахматова, мол, мне плохо, приезжай! И Бродский мчится в Самарканд. Там Шахматов рассказывает, как его достала советская власть, что ему больше невмоготу. И Бродский, тоже большой умник, предлагает: — «Так в чем же дело? Ты же летчик! Садимся в маленький самолет. Я заворачиваю в свою куртку булыжник и, когда взлетим, бью по башке пилота, а ты перехватываешь управление. И летим в Афганистан». Сказано — сделано. Парочка отправляется на аэродром под Самаркандом, на последние деньги покупает все четыре билета на ЯК-14. Дальше Бродский рассказывает примерно так: « У меня остался один рубль. Я на него купил орехов. Вот сидим мы, и я этим самым булыжником орехи колю. И вдруг замечаю, что ядро ореха очень похоже на человеческий мозг. И представляю себе — вот я тресну пилота и его мозги вот так же треснут. Нет, говорю, не смогу…»

Т. е., к счастью, операция не состоялась. Через год Шахматова арестовали в Красноярске, да еще нашли у него пистолет. Судили и Шахматого, и Уманского. Каким-то боком всплыла и история с самолетом. Бродского тоже арестовали, но тогда еще до него очередь не дошла, дело было закрыто.

А вот дружба с молодыми поэтами оказалась чрезвычайно плодотворной. Они ввели Бродского в литературные круги. В частности, Бобышев познакомил его с Давидом Самойловым. Тот в своем дневнике записал: «Был Бродский, читал стихи. Слегка безумен, как и полагается, но очень талантлив. Дай бог ему сохраниться хотя бы физически. Большее — маловероятно.» Была попытка напечататься в Новом мире. Твардовский печатать стихи отказался, но отозвался так: «Стишки так себе. Но таланта больше, чем у Евтушенко и Вознесенского вместе взятых». И даже, если отзыв Александра Трифоновича есть не столько похвала Бродскому, сколько шпилька (кто их — поэтов разберет?) в адрес других вышеупомянутых, то это все же кое-что! Тут мы подходим ко второй тайне. Первая — рождение Поэта, а вторая — превращение талантливого обалдуя в Человека. Иосиф Бродский познакомился с Анной Ахматовой. Относительно этого знакомства существуют две легенды. Первая — папе Бродскому, а он, напоминаю, был профессиональным фоторепортером, было поручено сделать несколько снимков Ахматовой. Папе не нравилось, что Иосиф увлекся таким несерьезным делом, как стихосочинительство, и он при встрече попросил Ахматову посмотреть стихи сына и объяснить тому, что все это чепуха. Вторая версия — Бродского к Ахматовой привел Евгений Рейн. Какая из версий справедлива? Скорее всего — обе. Как бы то ни было, в 1961 году эта встреча состоялась. Трудно переоценить, какое значение имела она, эта встреча, для Бродского. Его талант Ахматова оценила сразу. Но…

Вы думаете, это о ком? Именно об этом рыжем одуванчике!

Евгений Рейн, Дмитрий Бобышев, Анатолий Найман и Иосиф Бродский — именно на эту четверку, на возникновение нового «серебряного века» в поэзии, возлагала надежды Ахматова. Потом, после смерти Анны Андреевны, их стали называть «ахматовскими сиротами». Дружба «сирот» не продержалась — так, чтобы через всю жизнь. Бобышев увел у Бродского любимую женщину, какая-то кошка пробежала между Бродским и Найманом уже во время эмиграции, но вот дружба с Евгением Рейном выдержала все испытания.

Встреча с Ахматовой потрясла Бродского. Здесь нужна абсолютно точная цитата. Она из книги Соломона Волкова «Диалоги с Иосифом Бродским»: «Всякая встреча с Ахматовой была для меня довольно-таки замечательным переживанием. Когда физически ощущаешь, что имеешь дело с человеком, лучшим, чем ты. Гораздо лучшим. С человеком, который одной интонацией своей тебя преображает. И Ахматова уже одним только тоном голоса или поворотом головы превращала вас в хомо сапиенса». Всякая встреча… А таких встреч было много. Были периоды, когда Бродский приходил к ней почти каждый день. Сидели. Пили чай, или не чай, разговаривали. И это не были разговоры мэтра, наставника с начинающим. Однажды Ахматова спросила: «Иосиф, я не понимаю, что происходит? Я же знаю, что вам не может нравиться моя поэзия.» А он был просто влюблен. Влюблен, не в эту старую женщину, а в ту настоящую культуру, к которой прикоснулся, носителем и хранителем которой была Ахматова. Вот так совершилось второе чудо!

К этому времени «непечатный» Бродский стал получать заказы на переводы с польского, сербского, английского. Переводил по подстрочникам, но начал изучать языки. И вот тут началось…

В ноябре 1963 года в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья «Окололитературный трутень». Не будем пересказывать все грубости, навороченные там: — тунеядец, возомнивший себя поэтом, нигде постоянно не работающий и т. д. Не патриот — в доказательство приводилась строка «…Люблю я родину чужую». Вот эта строка дает мне повод прочесть хотя бы часть этого стихотворения:

… Я плохо понимаю, о чем оно, но, как видите, здесь даже нет строки, за которую его упрекали.

Но разве это что-нибудь меняет? Через месяц, в январе 1964 г, появляется новая статья: «Тунеядцам не место в нашем городе!», а к этому времени милиция уже изъяла у Бродского трудовую книжку, так что никуда официально устроиться на работу он уже не в состоянии. Стало ясно, что Бродского надо спасать. Друзья отправляют его в Москву и устраивают к знакомому врачу в «Клинику им. Кащенко», где ему выдают справку о психическом расстройстве. Эта справка, как оказалось впоследствии, не только не облегчила ситуацию, но напротив, усугубила.13 февраля Бродский возвращается в Ленинград и в этот же день его арестовывают прямо на улице. А уже 18 февраля, времени даром не теряли, состоялся первый суд. К этому времени имя Иосифа Бродского было уже достаточно хорошо известно. В его защиту направляют письма и в суд, и в Союз писателей Маршак, Паустовский, Чуковский и другие, но это всего лишь «частные мнения», из организаций в его защиту выступила только ленинградская секция переводчиков. Первый суд был недолгим и ограничился направлением Иосифа Бродского на психиатрическое обследование (вот как аукнулась злосчастная справка). После трехнедельного пребывания в закрытой психбольнице Бродский снова был доставлен в суд с заключением о его вменяемости. Существуют две стенограммы обоих «Судов над тунеядцем Бродским». Одну подпольно, на коленях, на маленьких листочках бумаги, невзирая на запреты судьи, сделала журналистка Фрида Вигдорова (её в конце концов вывели из зала суда), вторая сделана неким Яковом Лернером на основе магнитофонных записей, которые он совершенно открыто вел во время процесса. Меня мало интересует личность и побуждения Якова Лернера. Упомяну лишь, что он был одним из авторов газетных статей и руководителем Добровольной народной дружины Дзержинского района Ленинграда. И еще напомню, что в эти годы ДНД были не такими, чисто номинальными образованиями, какими они стали в 70-80-е годы. Тогда они были не столь безобидны, это они резали штаны «стилягам», если эти штаны оказывались уже, чем четыре спичечные коробки, это они стригли, так называемых, «проституток». Но вернемся к стенограммам: они обе подчищены, обе тенденциозны, но их наложение дает довольно цельную картину происходившего.

Судья Бродскому: Признаете ли вы себя виновным?

Бродский: Может призн’аю, может, подумаю (стенограмма Лернера).

Итак, судят «тунеядца». Линия защиты — доказать, что Бродский деньги зарабатывает, хотя и мало (есть документальные подтверждения о заработках примерно 65 рублей в месяц, а надо доказать, что этот заработок превышает 35 рублей — официальный прожиточный минимум). Ситуация совершенно дикая, моя восьмидесятилетняя соседка получала в эти годы пенсию «по утрате кормильца» в 18 рублей в месяц. Ее тоже судить? Все понимают, что судят не за это. Упоминаются изъятые дневники Бродского, которые он пытался писать в возрасте 14–15 лет, всплывает касательство к делу Шахматова-Уманского. В общем, Бродский — плохой человек! Из стенограммы Лернера: Зам директора Эрмитажа Савельев: — «Бродский с приятелями разложили на ступеньках Эрмитажа консервы, другую закуску, поставили бутылку водки. Мне пришлось с помощью охраны задержать их и передать в Дзержинское Отделение Милиции.»

Судья: — « Это правда?»

Бродский:- «Правда, только он забыл сказать, что сам был, как скотина, пьян».

Вот тут, по-моему, самое время несколько отвлечься от суда и прочесть стихи:

Вот, что хотите делайте, но я не могу поверить, что эти стихи написал хулиган. Ну, да. Сохранились, судя по стенограммам, следы прежнего «гусарства», но… Суд и не подозревал, да его это и не интересовало, что судят они уже совершенно другого человека. Он и раньше-то был хулиган не столько «по природе», сколько, так сказать, по обстоятельствам. А уж теперь… Бродский вообще не вписывается в тот образ «разложившейся молодежи»: в фарцовке не замечен, не «стиляга», туфли на «манной каше» не носит, лохматого пиджака не имеет. Есть у него один костюм и, вроде, ему достаточно. С иностранцами…. Вот, вот… Давайте вернемся в суд:

 

Савельев: «В залах Эрмитажа Бродский заговаривал с иностранцами, а его друзья Кузьминский и Уманский раздавали иностранцам печатные листы со стихами» (стенограмма Лернера).

Вот оно, это с точки зрения власти грех посерьезней хулиганства.

Стенограмма Фриды Вигдоровой воссоздает атмосферу суда:

Судья: — «Чем вы занимаетесь?»

Бродский: — «Пишу стихи. Перевожу».

Судья: «Почему вы не работали?»

Бродский: — «Я работал, я писал стихи.»

Судья: — «Кто причислил вас к поэтам?» Бродский: — Я думаю это от Бога.

Судья: — Что полезного вы сделали для родины?

Бродский: — Я писал стихи. Это моя работа.

Стенограмма Лернера только добавляет красок:

Шум в зале, реплики — «Ты паразит, Бродский!”

Судья: Гражданин Бродский, продолжайте.

Бродский: О чем говорить, если здесь сидят все те, кто ненавидит евреев…

-Они его доконают!- написала в своем дневнике Лидия Чуковская.

И как апофеоз суда, справка от Ленинградского отделения союза писателей: — Иосиф Бродский поэтом не является. Приговор — пять лет ссылки.

 

Сейчас для тех, кто помоложе, все это выглядит полным абсурдом, а те, кто постарше, удивляются мягкости приговора, в последующие годы приговоры были гораздо свирепее. От совсем молодых даже приходилось слышать (вернее читать в интернете), что это, мол, сами евреи для того, чтобы создать рекламу Бродскому, затеяли этот процесс, нашли нужного судью, который и вынес мягкий приговор. По уровню логики эта версия сравнима лишь с утверждением, что это сами американцы организовали в 2001 году атаку на небоскребы-близнецы. Как будто бы и нет резонов о чем-то спорить по этому поводу. Но все же здесь, видимо, следует напомнить исторические реалии того времени.

Прошло совсем немного лет со времени 20 съезда КПСС, где главным тезисом было

«восстановление социалистической законности». Только что вернулись из заключения, из тюрем и лагерей, люди, попавшие туда в конце тридцатых годов. Только что Хрущев громогласно заявил:- «В СССР нет политических заключенных». В обществе пропал страх. Нет, это неверно пропал ужас, страх, особенно у тех, кто постарше, остался. А вот те, кому во время 20 Съезда было лет по восемнадцать, их потом называли шестидесятниками, на какое-то время приняли все слова за чистую монету. И власть оказалась перед выбором, как и невинность соблюсти в рамках «социалистической законности», и вожжи не выпустить. Вот она и нащупывала новые способы, но у человека, вступившего в противоборство с властью, не было абсолютно НИКАКИХ шансов.

Бродский общается с иностранцами? -Так он же тунеядец!

Гинзбург затеял «самиздат?” -Так он же уголовник! (Он действительно осужден на два года тюрьмы, но не за самиздат, а за то, что (вы не поверите!) сдавал в вечерней школе экзамен вместо товарища, через некоторое время он уже получил срок в восемь (!) лет).

Итак, ссылка, по этапу — село Норенское (14 дворов), Коношского района Архангельской области. «Какую биографию делают нашему рыжему!», воскликнула тогда мудрая Ахматова. С процессом Бродского у власти все же вышла осечка. Слишком шумным этот процесс оказался. Стенограмма Вигдоровой ходила по рукам, попала за границу. В защиту Бродского выступали уважаемые люди, к ранее указанным фамилиям добавим Шостаковича и Сартра. К тому же Хрущева уже не было на «посту №1» и все глупости можно было свалить на него. Целесообразнее было проявить мягкость, помиловать тунеядца. Его и помиловали, через полтора года.

А за это время за границей вышла книжка (без всякого участия автора) «Стихотворения и поэмы».

Все попытки опубликоваться на родине оказались безрезультатны. И Бродский уже сам готовит заграничное издание новой книги «Остановка в пустыне».

Вот стихотворение из этой книги, которое называется «Шесть лет спустя». Там есть слова

«грозил пожаром Турции закат» — не подумайте , ради бога, что герои смотались куда-нибудь в Анталию. Оно было написано в 1968 году, когда об этом и подумать было невозможно. Просто, провели лето в Крыму. Вы помните, может быть, что тогда — далеко заплыть в море называлось «сплавать в Турцию». Ну, а то, что у автора солнце встает не с той стороны, я ему прощаю, поскольку все равно люблю это стихотворение.

Долго все это продолжаться не могло. Ожидался приезд в Москву президента США Никсона. И в мае 1972 г. Бродского пригласили в ОВИР с убедительным предложением выметаться из страны, «иначе вас ждут серьезные неприятности». Последний срок — 4 июня!

Вот он и уехал. Уехал один, без родителей. Уезжали тогда навсегда. И насколько мало мы знали о жизни «там» свидетельствует история, рассказанная Людмилой Штерн. Это лучший анекдот, который я услыхал в последние годы. В пересказе это выглядит примерно так:

«Прихожу к Бродским. Они расстроены: — Вот, Александр Иванович по телефону с Осей поругался!- Что, почему? — Я Осю спрашиваю (идише мама!): -Что ты сегодня обедал? -Да какая разница! Ну, индейку, арбуз, клубнику с мороженым. Тут Александр Иванович в ярости

бросил трубку. — Он издевается — какой арбуз, какая клубника в январе!!!» Начался новый этап в жизни Поэта Иосифа Бродского.

 

2011.