Вечер четвертый. Жили пятеро поэтов
“Жили пятеро поэтов
В предвоенную весну.
Неизвестных, незапетых
Сочинявших про войну.
То, что раньше было словом,
Стало жизнью и судьбой.
Первый сгинул под Ростовом,
А второй в степи сырой.
Но способствует удачам
Слово — солнечный кристалл.
Третий стал, кем быть назначен,
А четвертый тем, кем стал.
Слово — заговор проклятый,
Все нам напророчил стих…
И живет на свете пятый,
Вспоминая четверых.”
Эти стихи Давида Самойлова посвящены друзьям, студентам ИФЛИ, как и он сам: Павлу Когану, Борису Слуцкому, Сергею Наровчатову и Михаилу Кульчицкому. Лидером этой группы был, конечно, Павел Коган, тот, что «сгинул под Ростовом», так и не увидев в печати ни одной своей стихотворной строчки. А через 20 лет все студенты моего поколения знали наизусть
“Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза.
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса.”
А еще знали, знали и повторяли на все лады Когановское:
“Я с детства не любил овал,
Я с детства угол рисовал…”
Это потом, через много лет, когда я, надеюсь, поумнел, красота острых углов стала нравиться мне все меньше, а тогда… А оказалось, что еще раньше, чем “тогда”, еще до войны, на эти стихи немедленно ответил Наум Коржавин:
“Меня, как видно, бог не звал
И вкусом не снабдил утонченным.
Я с детства полюбил овал
За то, что он такой законченный.
Я рос и слушал сказки мамы,
И ничего не рисовал,
Когда вставал ко мне углами
Мир, непохожий на овал.
И все углы, и все печали,
И всех противоречий вал
Я тем больнее ощущаю,
Что с детства полюбил овал.”
Павел Коган! После него осталось много рукописей. Их хаотически публиковали в 60-е годы. И где-то в тех публикациях мне встретилась строка, которая запомнилась навсегда. Там речь шла о памяти.
“…о нас, погибших в сорок пятом
На безымянной речке Шпрее…!
И помню разговор:
-А когда погиб Коган? -В сорок первом.-Как же он мог написать о погибших в сорок пятом? Действительно, как? Тем более, что написал он это в 39-м! А вот мог! Потому что поэты иногда напрямую разговаривают с Богом! Нигде потом я этой строки найти не мог. Видимо и для последующих издателей это оказалось слишком, за гранью…
Михаил Кульчицкий, тот, что “в степи сырой”! От него осталось всего неполных два десятка стихотворений:
“Я думал “лейтенант” –
Звучит “налейте нам!”
И зная топографию,
Он топает по гравию…”
А где-то поблизости были и Всеволод Багрицкий, и Ярослав Смеляков, и Семен Гудзенко и много других, который я не знаю, но уверен, что они были. И если бы им досталась судьба полегче, то, может быть, мы бы сейчас говорили о “новом серебряном веке русской поэзии” …. А так им досталась война, на которую они “ушли не долюбив, не докурив последней папиросы” (Николай Майоров).
И какая война!
Семен Гудзенко, он, израненный, умер вскоре после войны:
“Когда идут на смерть — поют.
А перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою –
Час ожидания атаки.
Снег минами изрыт вокруг.
Он почернел от пыли минной.
Разрыв — и умирает друг,
И значит смерть проходит мимо.
И я вжимаюсь в стылый лед.
За мной одним идет охота.
Будь проклят сорок первый год
И вмерзшая в снега пехота!
Я весь раскрыт, я как магнит
К себе притягиваю мины.
Разрыв — и лейтенант хрипит,
И смерть опять проходит мимо.
Но мы уже не в силах ждать.
И нас ведет через траншеи
Закоченелая вражда,
Штыком дырявящая шеи.
Был бой коротким, а потом
Глушили водку ледяную.
И выковыривал ножом
Из-под ногтей я кровь чужую.”
Такой войны русская поэзия еще не знала.
Война выкосила целое поколение. Поколение вообще и поколение поэтов, в частности. А те, что вернулись? Что ожидало их? Одних, как Смелякова и Чичибабина — лагеря и тюрьмы.
“Не в игрищах литературных,
Не на пирах, не в дачных рощах,
Мой дух возращивался в тюрьмах,
Этапных, следственных и прочих.”
(Борис Чичибабин)
А потом? -А потом — чудовищная усталость…
“Если я заболею, я к врачам обращаться не стану.
Созову я друзей, не сочтите, что это в бреду.
Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом,
В изголовье поставьте упавшую с неба звезду.”
(Ярослав Смеляков)
“Мне книгу зла читать невмоготу,
А книга блага вся перелисталась.
О, матерь смерть! Сними с меня усталость,
Покрой рядном худую наготу.”
(Борис Чичибабин)
А те, кто избежал и этой судьбы… Измученные, израненные, они несли эту войну в себе.
“Сороковые — грозовые,
Военные и фронтовые,
Где перестуки эшелонные
И извещенья похоронные.
Гудят накатанные рельсы.
Просторно, холодно, высоко.
И погорельцы, погорельцы
Кочуют с запада к востоку.
А это я на полустанке
В моей замызганной ушанке,
Где звездочка не уставная,
А вырезанная из банки.
Да, это я на белом свете,
Худой, веселый и задорный.
И у меня табак в кисете,
И у меня мундштук наборный.
И я с девчонкой балагурю.
И больше нужного хромаю,
И пайку надвое ломаю,
И все на свете понимаю.
Как это было? Как совпало?
Война, беда, любовь и юность.
И это все в меня запало,
А после все во мне проснулось!
Сороковые, роковые,
Свинцовые, пороховые.
Война гуляет по России,
А мы такие молодые!”
(Давид Самойлов)
И еще о невернувшихся…Я часто думаю: -“А вот вдруг бы случилось такое чудо, и они вернулись?” Они, романтики и идеалисты, эти “лобастые мальчики невиданной революции”. Какая судьба ожидала бы их в победившей России? Их, “яростных и непокорных”, фанатично верующих:
“Есть в наших днях такая точность,
Что мальчики иных веков,
Наверно, будут плакать ночью
О времени большевиков.”
(Павел Коган)
Да, одни плачут, другие оплакивают!..
“Наперевес с железом сизым
И я на проволку пойду,
И коммунизм опять так близок,
Как в девятнадцатом году”
(Михаил Кульчицкий)
Хотя, в последний год своей короткой жизни Кульчицкий, кажется, уже начал прозревать:
“Я вижу красивых вихрастых парней,
Что чехвостят казенных писак.
Наверно, кормильцы окопных вшей
Интендантов честили так.
Золотая русская сторона!
Когда снарядов окончится лязг,
Мы вобьем в эти глотки свои ордена…”
Вот они вернулись… А новая, победившая Россия оказалась совсем не страной романтиков и, несмотря на постоянные разглагольствования на эту тему, отнюдь не стремилась к светлому коммунистическому будущему. Да, идеалы этого поколения оказались ложными! Не знаю как в других отношениях, но поэту (и поэзии) лучше иметь ложные идеалы, чем не иметь никаких!
Но и те, которые вернулись, тоже навсегда остались ТАМ.
“…Я убит подо Ржевом…” (А. Твардовский). Это он, поэт, а не его “лирический герой” убит подо Ржевом. А ведь Твардовский был лет на десять старше, его психика была устойчивей, и тем не менее… И еще — чувство вины! Откуда эта неизбывная потребность оправдываться? За что? Перед кем?
“Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны,
В том, что они — кто старше, кто моложе
– Остались там, и не о том же речь,
Что я их мог, но не сумел сберечь,-
Речь не о том, но все же, все же, все же…”
(А. Твардовский)
А те, кто хлебнул войны и фронта в восемнадцать и вернулись? Они вернулись мёртвыми! Вот, почитайте Бориса Слуцкого:
“Давайте после драки
Помашем кулаками!
Не только пиво-раки
Мы ели и лакали.
Нет, назначались сроки,
Готовились бои,
Готовились в пророки
Товарищи мои.
Сейчас все это странно.
Звучит все это глупо.
В пяти соседних странах
Зарыты наши трупы
И мрамор лейтенантов,
Фанерный монумент-
Награда тех талантов,
Развязка тех легенд.
За наши судьбы личные,
За нашу славу — общую,
За ту строку отличную,
Что мы искали ощупью,
За то, что не испортили
Ни песню мы, ни стих
Давайте выпьем, мертвые,
Во здравие живых!”
2005.