О поэзии
Что такое поэзия? И зачем она? Ответ — “В начале было СЛОВО!”
“В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города…”
( Н. Гумилев)
Вот с тех пор и кажется, если сказать нужные слова в нужном месте и расположить их в нужном порядке — и “да будет так!” Отсюда все заклинания, все молитвы.
Почему мы молиться ходим в церковь, синагогу, мечеть? -Нужное место! Люди так делали и у них получилось! Установить связь между человеком и ВЫСШИМ очень трудно. Канал связи очень слаб. Но если получилось один раз, то в другой раз получается легче, потом еще… — канал установлен! (Это мы так думаем!)
Даже если слова не очень правильные, но произнесенные в правильном месте. А если слова ОЧЕНЬ правильные? Может быть, они дойдут откуда угодно? А какие слова могут быть правильными? Может быть, разгадка таится в самом языке? Может быть, не случайно некоторые слова сочетаемы друг с другом, сочетаемы рифмой или ритмом?
-Эни- бэни-раба,
Минтэр-квинтэр-жаба!
Или
-Шурла -урла- дурла!
Дети, те, которые растут в море своего языка, начинают рифмовать инстинктивно. Все помнят детские дразнилки-обзывалки: “Ирка — дырка, а Наташка — какашка!”
Кто сочинил детские считалочки?
– На золотом крыльце сидели
Царь, царевич,
Король, королевич,
Сапожник, портной.
Кто ты будешь такой?
Ведь это колдовство! Это попытка, хотя бы понарошку, угадать судьбу.
Похоже, что поэзия сродни шаманству, знахарству, колдовству, оторвавшемуся от первопричины, но сохранившему завораживающее влияние на людей. Сказать нужные слова в нужном порядке — и ты приобретаешь власть над всеми (а может быть — и надо всем!).
Пока земля еще вертится,
пока еще ярок свет,
господи, дай же ты каждому
чего у него нет:
мудрому дай голову,
трусливому дай коня,
дай счастливому денег…
И не забудь про меня.
Пока земля еще вертится, –
господи, твоя власть! –
дай рвущемуся к власти
навластвоваться всласть,
дай передышку щедрому
хоть до исхода дня.
Каину дай раскаяние…
И не забудь про меня.
Я знаю: ты все умеешь,
я верую в мудрость твою,
как верит солдат убитый,
что он проживает в раю,
как верит каждое ухо
тихим речам твоим,
как веруем и мы сами,
не ведая, что творим!
Господи мой боже,
зеленоглазый мой!
Пока Земля еще вертится,
и это ей странно самой,
пока ей еще хватает
времени и огня,
дай же ты всем понемногу…
И не забудь про меня.
Я не случайно процитировал сейчас “Молитву Франсуа Вийона” Булата Окуджавы. О Франсуа мы еще поговорим, а сейчас обратите внимание на то, что эта молитва имеет и мелодию. И это понятно — правильные слова, сказанные в правильном месте, должны быть еще и правильно произнесены, а мелодия этому помогает. Некоторые утверждают, что главнее мелодии и главнее рифмы — ритм, наложение ритма стиха или музыки на наши внутренние ритмы. Возможно, это справедливо, англоязычная поэзия, в основном, нерифмованная, да и русская поэзия дает блестящие примеры нерифмованного стиха. Однажды, выступая перед небольшой группой молодых слушателей, я прочел им текст, абсолютно для них неизвестный, но хорошо известный нам, молитву “Отче наш”. Тогда я убедился, что внутренний ритм, заложенный в текст, просто гипнотизирует слушателей. Итак, высокоорганизованный текст, мелодия и ритм помогают внутренней “настройке”. Еще больше помогает настроиться нужным образом какой-нибудь зрительный образ — значит сюда надо добавить еще и живопись, и скульптуру.
Вот это единство высокоорганизованного слова, музыки и живописи, или скульптуры, и должно было давать наилучший результат. Постепенно это триединство стало распадаться. Люди говорят на разных языках, а какой язык “правильный”? Может быть есть универсальный язык для всех? И этот язык музыка? (И родился И-.С. Бах!). Выделилось светское изобразительное искусство, появилась светская литература. Но еще долго, по крайней мере до конца 15 века стихи исполнялись только под музыку! А дар стихотворчества считался даром божественным. До сих пор часто стихотворца мы называем “певцом”.
“…И как громом оглушенный
В наступившей тишине
Смолкнул я, певец смущенный,
Петь привыкший на войне.”
( А. Твардовский)
У Пушкина (“Пророк”) о божественном происхождении дара стихотворца говорится прямо
“ Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, —
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, —
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».”
И еще из Пушкина:
“Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира;
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.
Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется,
Душа поэта встрепенется,
Как пробудившийся орел.
Тоскует он в забавах мира,
Людской чуждается молвы,
К ногам народного кумира
Не клонит гордой головы;
Бежит он, дикий и суровый,
И звуков и смятенья полн,
На берега пустынных волн,
В широкошумные дубровы.”
Не знаю, обратили ли вы внимание на то, что поэзия еще, конечно, дело боговдохновенное, но на помощь уже призываются Аполлон, муза, — но это уже чужие боги. И это, конечно, не случайно. Как только религия становится массовой, церковь (любая!) стремится упорядочить священнослужение и канонизировать все. “Молитву можно читать только так, а не иначе!” Вспомните старые русские иконы — этого святого можно рисовать только так! А, например, Ленина -только так! (Массовая партия по своей организации — это та же “церковь”). А как только наступает канонизация, творческому человеку там уже нечего делать. Более того, он уже сам становится персоной, мягко скажем, нежелательной.
В 20 веке все более заметно стремление уйти в поэзии от “Высокого штиля” — Маяковский так и называет статью: “Как делать стихи”, сводя поэзию к ремеслу. Сравните это со стихами его вернейшего оруженосца С. Кирсанова:
«-Я год простоял в борьбе
Измученный, но не сломленный.
…Рубанок, сверло, резец-
Поэзия, ремесло мое.!”
Или у Леонида Мартынова:
“С утра болела голова,
А хуже то, что надоела
Привычная игра в слова,
А я не знал другого дела…”
И все-таки, все-таки…Вот я все это говорю, а вы все это слушаете или читаете. Значит магическая сила поэзии ( не рифмованного слова, а поэзии!) еще осталась. Как говорил тот же Маяковский -“А поэзия — пресволочнейшая штуковина! Существует, и ни в зуб ногой!”
Жизнь доказала, что со словом можно бороться только словом — не танками и репрессиями, а только другим, еще более сильным, словом. Вы помните, сколько сил приложил Маяковский, чтобы опровергнуть, пересилить слова из предсмертной записки С. Есенина “…в этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей.” И как это ему так и не удалось!
Другой пример. Начиная где-то с 75-го года среди интеллигенции стало шириться увлечение поэзией Тютчева. Это даже, в какой-то степени, было отражением эдакого хиленького протеста. Вот, мол, вы нам все время — Пушкин, Пушкин! -а мы любим Тютчева:
“ Нам не дано предугадать
Как наше слово отзовется,
Но нам предчувствие дается,
Как нам дается благодать…”
Или
“ Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить,
У ней особенная стать,
В Россию можно только верить…”
А потом, «как ножом отрезало». Нет, мы любим Тютчева по-прежнему. Но уже спокойно, без надрыва. А виной тому насмешливое двустишие Гарика Губермана
Давно пора, едрена мать,
Умом Россию понимать!
Можно научить каждого правилам рифмовки, размера и т. д. В Царскосельском лицее этому как раз и учили. Умели все, а поэтами были немногие. Научить писать стихи хорошо, видимо, невозможно — дело-то все-таки святое. А вот научить, как писать не надо, вот это можно.
Из всех поэтических «ляпов» я остановлюсь только на одном, но непосредственно следующем из забвения того, что поэзия родилась как молитва, произносимая вслух. Пишущий забывает, то, что годится для письма, часто не годится для громкого чтения. Большинство примеров из коллекции, составленной еще Маяковским.
Ну, например -“Слыхали ЛЬ ВЫ за рощей глас чудесный” — Какие львы? Львы за рощей? -Еще? _Пожалуйста: -“Не придет он так ЖЕ ВОТ, как на зимние озера летний лебедь не придет”. (“живот!”) Я уже не говорю о стихах “на грани приличия” -“ Мы ветераны, мучат НАС РАНЫ” (Без комментариев!)
Список таких ляпов, «из теперешнего», можно продолжать бесконечно, беря примеры даже из очень удачных в целом, стихов: -“Дымилась, падая ракета, КАК ДОгоревшая звезда (Когда горевшая звезда?) Да даже у Твардовского:
“И под грохот канонады
Из кромешной мглы и смрада.
Как из адовых ворот
Вдоль шоссе народ течет”
“ Из адовых ворот”- при чтении вслух явственно слышится “из задовых ворот”.
У Багрицкого:
“Горит вино в стакане,
Дымится пар над блюдом…”
-“Надблюдом”, это как? Пар в форме надблюда? Верблюда?
Вообще, техника стихосложения (это то, чему учат!) в 20 веке значительно продвинулась. Если во времена Пушкина еще считалось допустимым перенести ударение и написать “скалЫ”, чтобы срифмовать с “орлы”, или написать “музЫка”, то сейчас это считается совершенно недопустимым. Хотя и встречается:
“…Под солнцем юга полуденным,
Где ветер воет в ковыле,
Семен Михайлович Буденный
Скакал на сером КОБЫЛЕ…”
Не думаю, что это добавило славы Семену Михайловичу.
Я, правда, вспоминаю, что, когда Штирлиц, еще будучи Исаевым, выполнял задание в белой армии на Дальнем Востоке, ему было рекомендовано писать стихи ультра-белого содержания в местные газеты. Мол, вреда, окромя пользы, это не принесет.
А вот так писать очень даже можно:
“…Как же кОням быть?
Кони ХОЧУТ пить?..”
(Ю. Ким)
Можно, потому что это не для рифмы, а двумя штрихами нарисован полный портрет героя песни.
Удивительно, но косноязычие может быть литературным приемом, и приемом очень мощным. Но для этого надо быть мастером. Вот послушайте:
“Сегодня улицы все наши стали краше
И песня смело входит в каждый дом.
Сегодня все трудящиеся наши,
И не наши,
Испытывают радостный подъем.
Рабочие, крестьяне, инженеры,
Покинувши заводы и жнивье,
Интеллигенты и милицонеры
Единство демонстрируют свое.
Они идут с плакатами, с цветами.
На них костюмы новые видать.
Давно уже расстались мы с цепями.
Нам, слава богу, есть, чего терять!
-А дальше еще лучше:
Я чувствую, друг, как всегда,
Твой локоть, а также плечо.
Сегодня мы, как никогда,
А завтра гораздо еще!
Поступью железной
Дружно, как стена,
Мы шагаем ВСЛЕД ЗА,
Мы шагаем ВСЛЕД ЗА,
Не взирая НА!”
Не думаю, что советская власть сильно поблагодарила Ю. Кима за эти стихи, хотя формально здесь ни к одному слову не придерешься.
Но хватит с нас поэтических огрехов. Вспомним, что стихи родились из молитвы и заклинаний. И еще, помните, когда люди стали строить вавилонскую башню, господь смешал их языки. До этого, видимо, все говорили на одном и том же языке, а потом вдруг их, языков, стало много.
А на каком языке прикажете теперь молиться? А если я этого языка не знаю? Вот так возникла проблема адекватного перевода. Я не знаю, на каком языке была написана Библия. Самые старые тексты написаны на давно умершем аккадском. Затем перевод на древнееврейский. А потом? Потом на латынь и греческий, и уже потом — на русский. Представляете, какое количество ошибок при этом накопилось? Я так и не знаю, что это за “песьи мухи” — одна из казней египетских, или каким образом заяц попал в число животных с раздвоенным копытом!
Подозреваю, что точный перевод стихов с одного языка на другой невозможен в принципе. Другая система рифмовки, другой набор привычных образов, другой мелодический строй! Да и что переводить? Бороться за точность слов? — Но в разных языках многим словам просто нет адекватного выражения! Стараться, чтобы перевод вызывал те же эмоции, что и оригинал? -Но тогда может измениться до неузнаваемости звучание! Уж на что Набоков прекрасно знал английский, уж на что он владел навыками стихосложения, а Евгения Онегина перевел на английский без рифм.
My uncle has most honest principles:
when taken ill in earnest,
he has made one respect him
and nothing could invent.
Представляете, нерифмованный Онегин?
(Один знающий человек сказал мне, что рифмованные строки в англоязычных странах воспринимаются несерьезно. Ну, как наши частушки.
К примеру:
Fuzzy Vazy was the bear.
Fuzzy Vazy had no hair.
Это вроде нашего -“кучерявый без волос”: “Лохматый Вази был медведь. Лохматый Вази не имел шерсти”.
А как быть с тем, что из переводов часто просто выпирает личность самого переводчика? И это естественно, он описывает не те эмоции, которые хотел вызвать автор, а то, что при чтении отозвалось в его собственной душе.
Хотите пример? -Извольте! Фредерик Гарсия Лорка. Перевод с испанского, сделанный Мариной Цветаевой, звучит так:
“Прорытые временем
лабиринты –
исчезли.
Пустыня –
осталась.
Немолчное сердце –
источник желаний –
Умолкло..
Пустыня –
осталась.
Закатное марево
и поцелуи –
пропали.
Пустыня –
осталась.
Умолкло, заглохло,
остыло, иссякло,
исчезло
.
Пустыня –
осталась.”
Звучит прекрасно и очень грустно! Не знаю, как это звучало по-испански, но последний кусочек
“ Умолкло, заглохло,
остыло, иссякло,
исчезло.
Пустыня –
осталась.”
многократно усиливающий эту грусть, добавлен самой Цветаевой. В оригинале его нет.
Очень старательно перевела на английский Кэтрин Гамильтон, кого бы вы думали? -Высоцкого:
Волк не может, не должен иначе.
Вот кончается время мое:
Тот, которому я предназначен,
Улыбнулся — и поднял ружье.
Вот что у Гамильтон:
For a wolf cannot change the old story,
The end looms and my times almost done.
Now the huntsman, who made me his quarry
Give a smile as he raises his gun.
По-моему, все так, все правильно, вот только энергия стиха и тяжелое дыхание загнанного волка куда-то пропали.
А вот попадание точно в цель, один к одному! Правда и оригинал, Генри Лонгфелло, был не рифмованный, но перевод И. Бунина — великолепен.
Если спросите — откуда
Эти сказки и легенды
С их лесным благоуханьем,
Влажной свежестью долины,
Голубым дымком вигвамов,
Шумом рек и водопадов,
Шумом, диким и стозвучным,
Как в горах раскаты грома? –
Я скажу вам, я отвечу:
Should you ask me, whence this stores,
Whence these legends and traditions,
With the odors of the forest,
With the dew and damp of meadows,
With the curling smoke of wigwams,
With the rushing of great rivers,
With their frequent repetitions,
And their wild reverberations,
As of thunder in the mountains,
I should answer, I should tell you…
Даже не зная английского, можно с уверенностью сказать — это одно и то же!
Кстати, переводить можно не только с другого языка. Можно переводить и с русского на русский. Вот послушайте как у Пушкина (“Из Анакреона”)
“Поредели, побелели
КУДРИ, ЧЕСТЬ ГЛАВЫ моей,
Зубы в деснах ослабели,
И потух ОГОНЬ ОЧЕЙ
Сладкой жизни мне не много
Провожать осталось дней:
ПАРКА счет ведет им строго,
ТАРТАР тени ждет моей.
Не воскреснем из-под спуда,
Всяк навеки там забыт:
Вход туда для всех открыт —
Нет исхода уж оттуда.”
Одного моего знакомого очень раздражали слова: кудри, очи, парка, тартар. Он утверждал, что в 20-м веке ни один приличный человек не станет так говорить о себе (кудри, очи). Тем более не станет в приличном обществе употреблять слова Парка, Тартар ( — “Это они свою образованность хотят показать и все время говорят про непонятное. А. Чехов”.) Ну, и решил “перевести” Пушкина “с русского на русский”.
Лихо мне, однако, даты
Голову напудрили!
Оплешивел, а когда-то
Был я вроде пуделя.
Зубы пальцем пошатаю
Гляну в зеркало и за-
Без восторга изучаю
Мутным мутные глаза.
Морда в складку, гаже рожи
Не придумать, не суметь.
Любопытно, сколько все же
Мне осталось проскрипеть?
Ясность надобна в вопросе.
Эдак жил считал года,
А потом копыта сбросил,
Словно не жил никогда!
У Пушкина лучше, но и это, по-моему, не совсем плохо. Правда, это уже что-то другое!
В начале моего рассказа я упоминал Франсуа Вийона. Жил он в 15 веке, дожил эдак лет до 30 и был, скорее всего, мерзким человечишкой. Много раз привлекался к суду -за убийство, за ограбление. Был приговорен к повешению. Но он был поэт!
“Я Франсуа, чему не рад.
Придет конец злодею.
И сколько весит этот зад
Узнает скоро шея.”
Сидя в тюрьме и ожидая казни, он написал в стихах два завещания (со вставными балладами), в которых высмеял многих влиятельных лиц Парижа. Эти два завещания и составляют его поэтическое наследие. Правда есть еще десяток баллад, но они для сегодняшнего прочтения недоступны, поскольку написаны на воровском жаргоне (“фене”-по нашему) 15-го века. Затем смертная казнь была Вийону заменена вечным изгнанием. Франсуа Вийон покинул Париж и дальше следы его теряются. Скорее всего, на выходе из Парижа его прирезали по поручению одного из тех, над кем он посмеялся. Образ поэта — бунтовщика был созвучен советской эпохе, сначала для поэтов революции, а затем для поэтов позднейшей формации, для которых бунт против властей был лелеемой сладкой мечтой.
Советского читателя с поэзией Вийона познакомил И. Эренбург, который перевел несколько баллад. Вот, например:
“Я знаю, кто по-щегольски одет,
Я знаю, весел кто и кто не в духе,
Я знаю тьму кромешную и свет,
Я знаю — у монаха крест на брюхе,
Я знаю, как трезвонят завирухи,
Я знаю, врут они, в трубу трубя,
Я знаю, свахи кто, кто повитухи,
Я знаю все, но только не себя.”
Илья Эренбург знал французский. Поэтому можно быть уверенными, что он с формальной точки зрения выдержал рифмовку и размер оригинала. Обратите внимание, в строфе 8 строк и четыре одинаковые рифмы, которыми рифмуются 2,4,5 и 7 строки (не в духе, на брюхе, завирухи, повитухи). Я прочел только треть баллады, за этим следуют еще две строфы с той же рифмой (в краюхе, в сухе, глухи, плюхи, старухи, потаскухи, простухи, с голодухи). Такая сквозная рифмовка и особенно рифмовка 4 и 5 строк для русской поэзии не только не характерны, но просто режут ухо, производя впечатления искусственности и натужности. Лет через 50 после Эренбурга эту же балладу попытался перевести Ю. Корнеев. И вот, что получилось:
“ Я знаю множество примет;
Я знаю, где есть ход запасный;
Я знаю, кто и как одет;
Я знаю, что и чем опасно;
Я знаю, где овраг пропастный;
Я знаю, часты грозы в мае;
Я знаю, где дождит, где ясно;
Я знаю все, себя не зная.”
Принцип рифмовки сохранен тот же, что и у Эренбурга. Вдобавок сильно пострадала последняя, самая сильная строка.
А вот что сделал с той же балладой Вийона харьковский поэт О. Ладыженский. Он отбросил сквозную рифмовку, отказался от рифмовки 4 и 5 строк — и стих зазвучал:
Этот вариант я приведу весь:
Я знаю мир — он стар и полон дряни,
Я знаю птиц, летящих на манок,
Я знаю, как звенит экю в кармане
И как звенит отточенный клинок.
Я знаю, как поют на эшафоте,
Я знаю, как целуют, не любя,
Я знаю тех, кто «за» и тех, кто «против»,
Я знаю все, но только не себя.
Я знаю шлюх — они горды, как дамы,
Я знаю дам — они дешевле шлюх,
Я знаю то, о чем молчат годами,
И знаю то, что произносят вслух,
Я знаю, как зерно клюют павлины
И как вороны трупы теребят,
Я знаю жизнь — она не будет длинной,
Я знаю все, но только не себя.
Я знаю мир — его судить легко нам,
Ведь всем до совершенства далеко,
Я знаю, как молчат перед законом,
И знаю, как порой молчит закон.
Я знаю, как за хвост ловить удачу,
Всех растолкав и каждому грубя,
Я знаю — только так, а не иначе…
Я знаю все, но только не себя.”
По-моему, это звучит, это действительно здорово. Вот только беда, это уже не Вийон!
Не случайно свое стихотворение Ладыженский озаглавил “Подражание Вийону”. Есть еще один неожиданный результат. Вот, давайте поиграемся, добавим в стих Ладыженского ещё пару четверостиший:
Я знаю шлюх, они горды как дамы.
Я знаю дам они дешевле шлюх.
Я знаю то, о чем молчат годами
И знаю то, что произносят вслух.
Я не люблю себя, когда я трушу.
Досадно мне, когда невинных бьют.
Я не люблю, когда мне лезут в душу,
Тем более, когда в нее плюют.
Я знаю мир, его судить легко нам
-Ведь всем до совершенства далеко.
Я знаю, как молчат перед законом
И знаю, как порой молчит закон.
Я не люблю уверенности сытой,
Уж лучше пусть откажут тормоза.
Досадно мне, что слово честь забыто
И что в чести наветы за глаза!”
Узнали? Да-с! Отказались от рифмовки оригинала и вместо Вийона получили Высоцкого!
Но хватит! Я, конечно, не ответил на вопросы “откуда есть и зачем она нужна эта поэзия?” Я только знаю, что она была и, к счастью, есть и, думаю, будет.! “Если звезды зажигают, значит это кому-нибудь нужно (В. Маяковский)”
А пока…
“Пока Земля еще вертится
Пока еще ярок свет,
Господи дай ты каждому
Чего у него нет…”
1999.